Chapter Text
Аякс любил трудности. Иногда перед сном, когда уже поперек глотки стояли слова присяги и хотелось кричать в открытые окна, он думал, как можно выразить чувство, самое важное, самое чувственное из всех чувств.
«Любить». Этого слова вообще было достаточно? Даже если и нет, даже если матушка и ударила бы его по губам замасленной тряпкой, как делала каждый раз, когда слышала это слово, Аякс не знал, как это чувство можно выразить еще. Он ощущал, как накануне сражений каменеет тело, как внутри все сжимается и зависает, тревожно дрожит, как сам мир замедляется, будто жеваная пластина, как пылает что-то в груди. Это было «любить» или еще не было? Аякс не понимал. А вдруг «любить» наступало потом? Когда один толчок — и все напряжение, что стягивало грудь в пучок молекул, рвалось — и крик рвался вместе с ним в бой? А может, «любить» было чуть-чуть пораньше, когда слюна скапывала в горло от предвкушения? Аякс снова и снова разбивал весь процесс на стоп-кадры, но так и не смог найти ответ.
— Матушка, а что такое «любить»?
— Малыш, не задавай глупых вопросов, — хихикала матушка, и ее душистые волосы колыхались в такт смеху. — Любить — это как мы с папой относимся к тебе. К Тоне. К Тевкру. Ко всем вам. Понимаешь?
Аякс кивнул, хотя и не понимал. Иногда матушка говорила что-то вроде «Ты не сможешь не узнать, когда полюбишь» — и это было еще хуже. Он хотел понять, что такое любовь, абсолютно, а не на сравнениях. Возможно, именно поэтому он научился отменно вскрывать брюхо монстрам, резать глотки манекенам, чтобы что-то внутри них, такое же красное, теплое и живое откликнулось, срезонировало и чтобы Аякс наконец-то вернулся домой, перехватил руку матушки с тряпкой наготове и сказал, что такое «любить».
Потом Аякс понял, что любовь бывает разная. Что Тевкра и Тоню ты любишь, потому что хочешь их защитить, что маму с папой любишь, потому что хочешь, чтоб они тебя любили в ответ, что любишь драться… потому что хочешь жить. Однажды вечером, в казарме, глубоко за полночь, Аякс лежал на боку, слушал дыхание сослуживцев во сне — и осознал: а вдруг это и был ответ? Если любовь была обменом веществ в его организме, то чем она отличалась от вздохов, болей в животе или подлых мыслей в мозгу? Вдруг «любить» — это значит «жить»?
Если это было правдой, то стоило торопиться. Стоять на месте значит ждать смерти. Аякс абсолютно случайно коснулся этих мыслей, и это было так иронично, что он усмехнулся — и тут же пожалел, когда воздух на вдохе обжег нос. Погода была жестока и беспощадна, как воля Царицы. Ветер истошно выл, срывал и шапку, и шарф, и их приходилось держать руками. Аякс помнил путь домой и мог бы дойти туда с закрытыми глазами. На станции он вышел один. Поезд повалил дальше на юг — умная, умная железка, — будто буря не достанет его, и только пальмы, чайки и девки с кокосами вместо сисек будут ему пристанищем. Впрочем, это уже было неважно.
Кровь застыла и не поступала в мозг: глюки напали. Иначе как объяснить, что в носу стоял запах матушкиных блинов со сметаной, чистых деревянных полов и собственной комнаты — немного прелый, но уютный.
Их отпустили на Новый год. Собрали, всех потных от тренировки, в тесном зале при свечах и объявили: мойте задницы и езжайте к мамочкам, пока все конечности на месте. Все чуть друг друга не расцеловали от счастья. Аякса это испугало. Столько довольных мужчин — как будто бы дурной знак. Хоть они иногда дрочили друг другу в туалетах, когда совсем припекало, но массовая нежность смутила больше, чем лица его товарищей, отрывавших ему туалетную бумагу, чтоб он смог стереть сперму с брюк, пока не въелась.
Один салага уже почти лобызал языком по его деснам, когда Аякс задумался, скучал ли он. В ту же секунду он выскользнул из зала, побежал в комнату и достал письма из дома, привязанные к кроватной раме. Он перечитал их раз, потом другой, погладил руками — и все думал, что такое «любить».
Сердце застучало сильнее, когда строка добежала до вестей о том, что Тевкр уже научился считать до десяти, что Тоня хорошо начала год, так хорошо, что ее фотографию повесили на стене класса. «Ими гордится Морепесок». Было радостно. За сестру — не за Морепесок. Так он и решил, что тоже скучал и в тот же миг собрал чемодан.
Для первой встречи Аякс решил натянуть на себя камзол, что купили родители перед его отъездом. Он и тогда был маловат, как будто в их глазах Аякс был совсем малышом, и все еще на руках ощущались неправильно сосредоточенные перчатки, а уж сейчас — совсем веселье. Ходить по сугробам в обмундировании, которое из тебя уже всю душу выдавило, было так мучительно, что хотелось только поскорее дойти домой. И попросить папу с мамой скинуться на новый. В конце концов, не их была вина, что они даже не задумываются, что дети растут. Наверное. По крайней мере о своем путешествии в Бездну Аякс молчал.
На самом деле, в их части редко нужно было быть при параде. Последний раз был, когда они давали клятву, целовали знамя, которое уже обчмокали губы тысячи неудачников, и давали клятвы — разрушить старый мир, нести холод Царицы до самых южных морей и бла-бла-бла. Что там еще говорят, чтоб поскорее ужраться вином и свиными отбивными.
Небо зашлось темно-стальным отливом. Аякс шел сквозь бурю. Деревня была за холмом. Сугробы обнимали поле, повторяя его рельеф, как вода в выпуклом сосуде, и по каемке в снегу шириной в пол-Аякса угадывалось, где нужно идти. На самом деле, эта дорога была знакома с детства — после уроков Аякс часто бегал здесь: смотреть на станцию. В редкие теплые месяцы здесь рос бурьян с островками неизвестных темно-свекольных бутонов. Они были сладкие на вкус, и мальчишки из деревни постарше говорили, что если загадать желание и съесть цветок — оно сбудется.
Ровесники не хотели общаться с Аяксом, а взгляды старших он считал за оказанную честь, а если они брали с собой на реку или раскачивали выше ветвей на самодельной тарзанке — гордость брала такая, что все нутро пылало от благоговения. Эта благодарность горела внутри даже сквозь воспоминания, и потому Аякс все еще не замерз.
Снег был мокрый, весь в корке. Когда подумалось, что надо бы достать снегоступы, Аякс уже был на вершине холма. Дыхание захватило — и почему-то хотелось плакать. Деревня была на его ладонях — такая, какая осталась в памяти. Только немного как будто бы уже. В детстве дорога казалась шире и дома повыше, но это был Морепесок. Аякс прикусил губу так, как не любил это делать, потому что вскоре там будет язва, но поделать с собой ничего не смог. Его родная деревня. Ни домом больше, ни домом меньше. Мама с папой были на другом конце. Аякс всмотрелся, но видел только трубы. Плакать захотелось сильнее, ноги понесли к главной улице, Аякс стал кричать, звать родителей, надеясь, что они его услышат, но сам слышал только рев калиток на ветру и собачий лай.
***
— Спасибо, Аякс!
Антон* в благодарности прищурился сквозь запотевшие очки. В воздухе пахло деревом, травами, прелыми фруктами и глинтвейном. Половой смотрел на них, но больше на Аякса. Это было приятно, потому что так смотрели на тех старших, кто возвращался из армии или приезжал из Академии. Аякс был в высшей лиге. Он знал, что все будут подходить, узнавать, как его ничего, желать приятного пути обратно и похлопывать по плечу. Представляя это, Аякс вытянул ноги, почти касаясь валенок Антона, и приобнял чемодан.
Зайти домой Аякс еще не решился: забежал в трактир выпить чего-нибудь теплого и наткнулся на Антона, свое белобрысое ходячее несчастье. Старшие задевали его, называли очкариком, зажимали возле посадок и мочились на его новые ботинки, и в какой-то момент, уже после Бездны, Аякса это достало. Скандал тогда вышел знатный, на пороге их дома было так много взрослых и так много крика, и отец заставил Аякса сидеть в своей комнате. Дурачок старый. Аякс рассмеялся. К тому моменту ничто уже не могло сдерживать его.
— Будешь моим слугой? — хмыкнул Аякс и кинул медяки за какао на стол.
— А что нужно делать? — спросил Антон, нисколько не обидевшись. Лучше вытирать задницу защитнику, чем прислуживать старшим. Аякс понимающе улыбнулся. Что-то не меняется.
— Убирать за мной. Следить, чтоб все остальные вели себя подобающе. Быть моей правой рукой! Сечешь? Хочешь быть моим стюардом потом?
— Спрашиваешь! — очки Антона сверкнули светом надежды. — А меня возьмут?..
— Если я попрошу — возьмут.
— Аякс, ты лучший!
— Я знаю.
Он сделал еще глоток и довольно облизнул усы, погладив их языком против роста. Шершавые. Аякс чувствовал себя потным и взмыленным и оттого растегнул рубашку. Едва ли это спасло, потому как воздух в кабаке был сладковатый и спертый, и вместо прохлады под налипшей на грудь тканью только гонялся горячий воздух. С каждым движением кожа натиралась, а волокно одежды казалось колючим, и потому Аякс очень скоро прекратил это занятие. Горло приятно согрела новая порция глинтвейна.
Антон исподволь поглядывал на него, муть на его очках разошлась, как дождевые разводы в свежей луже, и потому его интерес с каждой секундой был заметнее и наглее. К тому моменту как можно было определенно сказать, что Антон неприлично пялился, Аякс подмигнул. Только он открыл рот, чтоб спросить, скучал ли по нему хоть кто-то, как за стол с грохотом сел Васька — зрелый мужик с седеющими волосиками, и его жена как-ее-там, спрятавшая харю в красный, как ее лоб, шарф и смотрящая из-под него только поплывшими серыми глазами. Зрелище было пугающее.
— Батюшки святые, — прохрипел Васька, и в воздухе сразу же запахло огненной водой и догоном, — Аякс! Крендель наш вернулся! Это ты это, на Новый год?!
Аякс собрался поискать помощи у Антона, но след того простыл: не любил пьяных. По личным причинам. Аякс вздохнул, внутренне заключив, что подмога и правая рука из него абсолютно никакие, и решил сжатой потной грудью принять удар на себя, как настоящий, свежеиспеченный крендель.
— Да, дядь Вась, совсем ненадолго, — он улыбнулся и удивился, как легко это получилось.
На секунду Аяксу снова стало тринадцать — те нежные лета, когда его любили здесь все и когда было достаточно пройтись по их деревне взад-вперед, чтобы вернуться домой как раз к чаю с полными карманами угощений. Отец цыкал, но переглядывался с матушкой и хихикал, одновременно ставя чайник. Тоня тогда только-только пошла в подготовительную школу, поэтому в это время была на занятиях и училась грамоте этого мира, не зная, что очень скоро ему придет конец. Аякс оставлял для нее три конфеты — две очень вкусных и одну настолько отвратительную, что почти что пластиковую. Он хотел наградить ее — ну или отругать — за оценки, но все равно давал самые вкусные. Васька всплыл в его воспоминаниях именно в этот момент. Во-первых, тогда и он был в своих нежных летах, с другой женой и курчавыми, здоровыми волосами, во-вторых, он всегда давал самое вкусное. Все были счастливы, и все было хорошо. Это потом изменилось, через год, когда Аякс…
Из воспоминаний его вытолкнула резкая боль в ухе.
— Терпи, мужик! — хохотал Васька, садясь на место и убирая от него руку. — В части и не такое будет!
— Совсем сдурел, что ли?! — за Аякса вступилась как-ее-там, и ее серые глаза налились красным, и теперь красная была она вся. — Мальчик только приехал, а ты его!..
— Молчи, женщина, — хмыкнул Васька и отхлебнул из пивного стакана, большого, но уже наполовину пустого.
Давно-давно, задолго до своих нежных лет Аякс думал, что стать взрослым — это пить пиво из таких кружек, которые были больше, чем его детская голова. Теперь он смотрел на это и понимал, что ребенком был Васька, на самом деле. Взрослым и капризным ребенком. Это он надоумил отца сдать его в Фатуи. Точнее, подал идею. Аякс закусил губу.
— Как дорога-то? Устал, а?! — продолжал Васька и, не дожидаясь ответа, спрашивал дальше, довольный просто оттого, что его слушают и молчат. — Как же я рад тебя видеть, Аякс! — он вытер рукавом глаз, и тот тоже покраснел. Их семейная с как-ее-там черта. — Выглядишь, как мужик настоящий! Вспомни себя год назад, эх! А что творил здесь!..
Здесь Аякс уже вспомнил свои четырнадцать — абсолютно не нежные и не то чтобы лета. Тоня пошла в школу и стала отличницей, а Аякс… Аяксу нужно было брать с нее пример. Школа, с учителями, с заданиями и предметами, была уже далеко-далеко позади, за скандалами, за наказаниями, ремнями и… за Тем, что дало ему понять, что истинную школу, которая научила его держать клинок в руке, резать плоть и не пачкаться в крови — или в том, что так называлось у монстров, — он уже прошел. Любые арифметика и грамматика рассасывались на фоне этого, бренные и искусственные, как небо над его головой.
Блеск из его любопытных глаз пропал в ту же секунду, как до него донеслись крики матушки и сестры, которые звали его, измученные поисками. Тоня еще долго не спала по ночам даже по возвращении Аякса домой: он слышал, как она кричит по ночам, брыкается с постели и стучится к нему в комнату, потому что в одну секунду ей приснилось, что брат опять пропал и больше уже никогда-никогда не вернется. Аякс обнимал ее, целовал в лоб и говорил, что бред это все, никогда и никуда он уже не сбежит, пока в груди бушевал шторм. Уже тогда он знал, что сердце его отравлено, отравлено навеки, но что бесило сильнее всего — родители вели себя так, как будто Аякс принес из школы «двойки» по всем предметам. И пусть оно и было понятно, ведь для семьи прошло всего лишь три дня, но с этим Аякс смириться так и не смог.
Очень скоро Аякс стал местной ходячей проблемой. Вначале с ним перестали общаться ровесники. На это было плевать, ведь они были никто, он едва помнил их по именам, совсем скоро начали в памяти расплываться и лица, и воспоминания об уроках, контрольных, днях рождения, на которых был только Антон. Проблемы были только со старшими. Они уже начали понимать, что нужно делать, чтобы быть взрослыми, — нажираться за кабаком, подслушивать скандалы местных работяг, иногда трахаться и драться.
Жертвой в один из вечеров выбрали Аякса, потому что старшие еще думали, что он — не он настоящий, уже обученный, без рамок в голове и искры в глазах, а тот, кем был в тринадцать: плаксивый, неуверенный, забравший самые вкусные конфеты из их домов и лично насравший каждому на газон. Его окружили вчетвером, пообещав не бить до крови. Аякс едва ли помнил, кто это был, потому что тогда уже было все равно, кого колотить. Это было началом конца, потому что настоящим охотником в тот вечер был Аякс.
Руки чесались, потому что просили хороший клинок, а родители тем днем решили с ним не разговаривать. В общем, он умудрился поколотить их всех, и уже утром перед домом была разгневанная толпа родителей. Аякса они и забавляли, и злили. Сначала он задался вопросом, потребуют ли они обратно все конфеты, а потом подумал, заступились ли бы за него родители или указали бы на него пальцем и позвали Тоню.
«Смотри, дорогая, что будет, если ты за контрольную получишь "четверку"».
С тех пор что-то пошло не так. На следующий день, когда матушка дала ему пощечину, а отец запер в комнате и попросил подумать над своим поведением, Аякс впервые задался вопросом, что такое «любить». Потому что в ситуации, когда он дал отпор и защитил себя, все сговорились и сделали вид, что виноват был он. Пусть он не знал, что такое «любить», но был уверен совершенно, что больше — его не любили.
При мысли об этом Аякс сначала ужаснулся, а потом рассмеялся. Чудовище внутри него завибрировало, и он понял, что надо делать, чтобы на него снова стали обращать внимание.
— До чего ты его довел, дармоед! — вскричала как-ее-там. — У нас праздник, а ты ему напоминаешь!..
— Дура! — Васька закричал громче. — Я-то не обвиняю! Это раньше мы на ушах все стояли, вот и думаю, идиоты какие! Смотри, какой вымахал, как его там выучили уму-то! — Васька указал на него волосатым пальцем и, не глядя, просканировал от макушки до ступней, перед этим ударившись им об стол. — А то что творил — эх, да все творили!
— Еще бы он не творил, — буркнула как-ее-там, и шарф ее угрожающе зашелестел. Даже будучи наполовину в воспоминаниях, Аякс видел ее глаза. Супруги уже не обращали на него никакого внимания, полностью ушедшие в спор. — Он-то у них какой? Второй?
— Скажешь тоже! Третий!
— Вот! А потом и Тонька как появилась, так и все!
— И кому он потом нужен был?! Я уже счет потерял, сколько их там. Ходил по деревне, как неприкаянный, деть себя некуда!
— А в Фатуи-то ты сдать предложил, недотепа!..
— Да кто ж знал-то?! Это сейчас мы такие умные, а тогда спасать пацана надо было! И вообще!..
Аякс встал из-за стола, с третьей попытки ухватил чемодан и побежал к выходу. Дыхание его сбилось, камзол давил только сильнее, и из глаз чуть не брызнули слезы. Те двое не обратили на него внимания и продолжили перекидываться уже о чем-то своем. По пути к выходу, который теперь был как будто в километре, Аякс чуть ли не силой сдерживался от истерики и напрягал глазные мышцы до предела, особенно потому что по пути его приветствовали и кто-то хлопал по плечу. Аякс здоровался в ответ, жал руки и отвечал дежурные «Здравствуйте!», «…И вас с наступающим!» и «Только на Новый год!», пока в голове, резонируя с чудовищем, про которое он тщетно думал, что заснуло, проносились слова Васьки.
— А что творил он здесь!
Когда Аякс открыл дверь и обжег лицо морозным воздухом, когда крикнул последнее «С наступающим!», которое охотно сожрала толпа и от которого в рот налетели снежинки, вот тогда, впервые за несколько лет, за несколько долгих рабских лет, Аякс задался вопросом, почему никто не думает о том, что тогда сотворили с ним они.
***
Метель в ночь приезда напала свирепая, и если б Аякс к тому моменту уже был суеверным, то развернулся бы и побежал обратно к станции вприпрыжку, перемахивая растущие сугробы, через которые сейчас проталкивал чемодан к дому. Он взял билеты, едва с губ генерала сорвалось последнее слово, — и не прогадал. Спохватись он хотя бы на день позже, движение бы в Снежной остановилось: в стране, где недвижение значит смерть, смерть и только смерть. Аякс искренне радовался, что может еще двигаться, медленно, но двигаться — уже за калиткой собственного дома. Проблеск света из горницы ложился перед ним нежно и слабо, как больной ягненок. Снежинки в его конусе размазывались в целые полоски от скорости ветра. Аякс сквозь силу улыбнулся: даже небеса плакали о его возвращении в этот день, но все, о чем он думал, делая новый шаг по направлению к двери: «Любить. Что такое "любить"?»
Возможно, любить — это знать, что матушка расплачется, откроет дверь в шубе, накинутой на сорочку, и постарается перекричать ветер. Любить — это знать это, но все равно предвкушать, потому что там, откуда он приехал, его вообще не встречали. В казарме он был мальчик со стремительными клинками и иногда нежными руками, а не испорченным сыном. Матушка и сама до конца не знала, насколько Аякс был испорченный. Главное — что ее фигура, темная, как во сне, показалась в проеме и заслонила собой лампу именно тогда, когда Аякс этого и ожидал.
Матушка спархнула с лестницы, как мотылек, и пропорхала к чемодану одним движением. Она что-то говорила, и Аякс понимал это только потому, что видел, как двигаются ее истресканные губы и глаза ее светятся ярче любой лампы, потому что они — ее. Собственное изумление, плотная шапка, ярость природы — все это мешало слышать ее, мелькавшую то тут, то там вокруг, прыгающую из сугроба в сугроб, пока Аякс видел только ее голые стройные ноги.
Матушка пыталась помочь, взять чемодан, делала это так нелепо и искусственно в противовес своей природной, почти балетной грации, что быстро поняла, что таскать тяжести для нее так же противоестественно, как то, что иногда творилось в туалетах военной части, и потому просто сопровождала его, не смея звать отца и нарушать тем самым святость встречи сына и матери. Она двигалась вокруг, как ангел-хранитель, и что-то говорила. По ощущениям — повторяла одну и ту же фразу.
— Я так рада! Так рада! — только это иногда долетало до ушей Аякса, просачивалось под его шапку, но частично угадывалось интуитивно.
Матушка обняла его, когда они прошли в горницу. Она не плакала от счастья, но улыбалась, делалась моложе лет на пятнадцать и выглядела уже на свои нежные лета. Ее руки были холодные и шершавые. Аякс рассматривал ее лицо, красиво прикрытое локонами, как будто видит его впервые, и тотчас же понял, как это странно: знать свою собственную мать наизусть, но все равно знакомиться впервые. Когда он уезжал, все были хмурые и несчастливые, даже папа, но все молчали, будто думали, что от слов будет только хуже. Сейчас же матушка поджимала губы, клонила голову вбок и только и делала, что говорила:
— Аякс, я так рада! Так рада!
…На ужин они достали бочковую сельдь. Матушка хотела сбегать во флигель, и Аякс быстро ее отговорил, сказав, что она сошла с ума. Самовар был почти на подходе, и Аякс грел о него руки. Он приложился, даже не сбросив шубу, и подержал ладонь, пока боль не стала невыносимой. Аякс одернул руку, царапнул белую скатерть, повертев в пальцах рваные кружева на кайме, и снова посмотрел на матушку. Она выглядела счастливой, легкой, как пушинка, но прицыкнула, едва Аякс скинул верхнее.
— В чем ты ходишь, боги, в чем ты ходишь? — запричитала она. — Неужели я такая идиотка? Оно было мало тебе еще год назад…
В горнице было тихо. Нос обжигал запах сушеной рыбы, она свисала, насаженная на крюки дура, рядом с холодильным шкафом, который вблизи пах даже сильнее. Аякс вдохнул полной грудью, пытаясь впитать в себя все, как будто бы возвращаясь от этого в детство, — похожие на несвежий бинт занавески, коробку с нитками на подоконнике, что лежала ровно там же, где она была, когда Аякс ушел отсюда в последний раз, прялку в углу, сундук с прочими швейными причудами матушки и арку в комнату-гостиную. Кроме копченостей, здесь пахло соломой и несвежим печеньем.
Матушка сказала, что отца сразила головная боль и он с тяжелым сердцем ушел спать. Тоня очень хотела дождаться, но матушка заставила уложиться в постель. Тевкр спал уже давно, и ему не разрешали ходить по дому после девяти. Аякс вздохнул и слабо улыбнулся: было что-то правильное в том, что какое-то время они с матушкой будут наедине.
Старшие братья давно здесь не появлялись, скорее всего. Аякс плохо их знал и не то чтобы застал в сознательном возрасте. Раньше они иногда виделись, общались, но вряд ли кто-то из них был Аяксу тем, кем он сам был для Тони и, он надеялся, Тевкра. Новые свои семьи они предпочли старой.
Они были из того поколения, что увековечит себя идеалами недосягаемой свободы и взрослости для местных старших. Может, так в Морепеске и работала преемственность поколений: в какой-то момент те самые Великие Старшие, лучшие из всех старших, распахивали перед собой невидимые двери и свободно шли на станцию, уезжали и никогда не возвращались, насмехаясь над теми, кто был вынужден остаться, чтобы деревня не выродилась в полное ничто. Все это знали, поэтому никто не обсуждал и не обращал внимания, по крайней мере вербально. Морепесок с легкостью отпускал своих детей, как будто креп от этого с каждым годом сильнее, прочнее пуская корни в промерзшую землю. Возможно, Аякс единственный раз был благодарен себе, что пошел против традиций, — потому что его-то отпускали с тяжелым сердцем.
Не говоря друг другу ни слова, Аякс с матушкой сели за стол в гостиной. Он был узкий и низкий и не прощал вальяжных и неаккуратных поз: перекладина между ножками была неочевидна, и Аякс усмехнулся, вспомнив ту неприятную боль в голенях от удара о дерево. Они с матушкой могли бы сесть на пол, но выбрали такие же низкие табуреточки. Это был не стол для гостей, а их семейный. Быть ближе к земле и друг к другу — это называлось так. Аякс осмотрелся, и матушка, предупредив вопрос, ответила, что отец из-за головных болей спит в дальней комнате. Его все тревожило здесь: и граммофон, и огромный, шириной в целый бассейн диван с кучей белых перьевых подушек, и графин с серебряной монетой в красном углу, где также была фотография Царицы. Аякс засмотрелся на нее, предвкушая личную встречу. Когда они с Пульчинеллой мельком увидели друг друга, тот пообещал ему эту встречу, но предупредил, что сначала придется повертеться в дерьме. Видимо, этим Аякс в казармах и занимался.
С селедкой матушка разделалась в два счета. Ножом — Аякс хорошо помнил этот нож — она орудовала, как искусный воин, не такой, как себе представляли в части, но от этого не меньше. Она оставила себе голову и хвост, а на стол положила вареный картофель. Пар нежно струился над ним, забиваясь в нос и пробуждая воспоминания, как матушка готовила на специальной плитке под раскидистой, жирной шелковицей во дворе овощи — фасоль, такой вот картофель и иногда кабачки. Масло над картофелем уже растаяло, когда матушка заговорила:
— Стынет, сыночек.
Аякс улыбнулся. Родным языком матушки был язык кулинарии. По тому, как и что она готовила, можно было предугадывать настроение, следующие вопросы, это был язык наказаний, извинений, похвал и причитаний. Аякс не умел разговаривать на этом языке, но любил его, потому что он был первозданный, обращавшийся к животным потребностям. В мире было очень много интересных вещей.
— Спасибо, ма.
Матушка улыбнулась. Трапезу она начала молча, но Аякс тоже не знал, что говорить. Может, лишний раз ничего и не надо было обсуждать, а может, оба делали вид, что этих лет в их жизни не было и они начали с самого начала, накануне того дня, когда Аякс решил после ссоры с родителями убежать из дома. Попытавшись посчитать, Аякс понял, сколько лет и сколько воды утекло с той ночи, и судя по всему, матушка думала о том же. Она съела пару кусочков, размяла картофель вилкой и наблюдала за Аяксом, все перекатывая на языке нужные слова, но не решаясь высказаться первой.
— Ты ведь надолго, да? — спросила она, и глаза ее воспылали надеждой. Ложной, конечно: она спросила, прекрасно зная ответ, но все же спросила, потому что, пока есть надежда, можно задавать этот вопрос снова и снова, пока в легких не закончится воздух.
— На праздники, — ответил Аякс, мысленно сосчитав количество ночей, которые ему здесь отведены.
— Ну, ничего, — вздохнула матушка таким тоном, давая, на самом деле понять, что совсем не «ничего». Аякс немного разозлился, но промолчал. — Ты у нас первый в семье хорошим делом занимаешься.
— Скажешь тоже, ма, — прыснул Аякс.
— Дослужишься, мой хороший, дослужишься, — матушка уже даже как будто бы разговаривала и не с ним, а сама с собой, насытившись языком кулинарии по самое горло. — Может, так дослужишься, что вообще в столице поселишься и ездить сюда перестанешь.
— Не выдумывай.
На самом деле, под конец ужина они разговорились. Поболтали о соседях, матушка сказала даже, что про него часто спрашивают, как будто вся вина за то, что тут произошло и чуть не произошло, делилась между всеми домами, как радость на праздники и скорбь, когда кого-то хоронили. Пока Аякс думал, чем был его отъезд для соседей, праздником или похоронами, они болтали о том, что погода с каждым годом портится все сильнее, что поездка прошла хорошо и что Тевкр уже считать научился. Аякс с непонятным самому себе шоком подумал, что жизнь продолжается всегда, что бы ни случилось, и каждый продолжает есть, пить, заботиться о семье, даже когда происходят ужасные, даже трагичные события. Может, здесь по нему и скучали, но каждый не то чтобы приспособился к его отсутствию, но воспринял это как должное, само собой разумеющееся: часы в домах от этого не остановились, и Аякс к тому же слышал тиканье одних из них, старых, можно сказать, даже фамильных; дети продолжали расти и тянуться вверх, учиться считать и писать, а старики — умирать. Круговорот жизни не останавливался ни на секунду, и почему-то Аякс почувствовал от этого неприятное жжение внутри, обиду, такую жгучую, что мог мы растопить весь снег во дворе, а потом злость — на себя: за то, что вообще такие обиды допускает.
Думая обо всем этом, Аякс понял, что молчит и не отвечает на очередной праздный вопрос. Он оторвал взгляд от объедков со своей тарелки и увидел, что матушка, хмурясь, смотрит на него, привычно для себя склонив голову. Даже сейчас она не выглядела на свой уже серьезный возраст. Она выносила стольких детей под своим сердцем, и многие из них — большинство — покинули ее дом. Впервые за много лет Аякс задумался, каково это.
— Не злись, Аякс, — сказала матушка и вздохнула: — это убивает тебя.
— Я не злюсь, ма.
— Злишься. Ты много думаешь, когда злишься. Как и я.
Они немного посидели в молчании.
— Мне странно быть здесь, — признался Аякс и со звоном откинул вилку.
— Я знаю, — просто ответила матушка. Ее лицо не дрогнуло ни в одной мышце. Аякс удивился, и перестал считать, сколько раз за жизнь удивился, что матушка в нужные моменты сохраняет воинское хладнокровие. — Но ты здесь. У твоих братьев не получилось.
Ее взгляд был серьезным, почти каменным, и не было в нем ни поддержки, ни сочувствия, за что, на самом деле, Аякс был благодарен по-настоящему. Ему не хотелось обниматься и слушать, что у него все получится и их семья будет жить долго и счастливо. Во-первых, Аякс не верил в эти разговоры, а во-вторых… это было бы лицемерно. Матушка, наверное, готовилась к этому разговору, а потому говорила уверенно и четко. Не так, как сказал бы папа, привыкший витать в облаках.
— Почему я? — спросил Аякс, но матушка ждала и этого вопроса. Он и не задумывался никогда, что она знает его поведение намного, намного дольше, чем он — свое собственное.
— Кто знает, — матушка встала из-за стола. — Может, к третьему ребенку у нас с твоим отцом что-то и стало получаться. А может, судьба у тебя такая.
— Судьба у меня такая?!
— Аякс, — матушка застыла на месте, опустила голову, и волосы ее плавным движением закрыли лицо. — Ты выбрал путь воина. Ступил на него и идешь. Я ужасная мать, потому что стою и смотрю на это вместо того, чтобы… — матушка промолчала, подняла глаза, и впервые с начала диалога Аякс увидел в них грусть и вину. Какие-то слова застыли на ее губах, но она их сглотнула. — Я знаю, что ты справишься, и поэтому не боюсь и не извиняюсь. Перестань много думать, Аякс. Перестань жаловаться и сомневаться. Ты выбрал быть воином. Будь воином. Убей мальчишку.
Аякс злобно усмехнулся. Он закрыл глаза, но под его веками отпечаталось лицо матушки — виноватое, но все еще строгое, как у генерала. Да, он тоже была воином. Сражалась с одиночеством и непутевым мужем, и потому, наверное, знала, о чем говорила. Глубокий вздох растянул грудь, и маленький камзол чуть не разошелся по швам. Аякс только сильнее ощутил себя грязным и небритым. Полы заскрипели от нежных, но уверенных шагов. Матушка положила его голову к себе на плечо, и в носу засвербило от запаха домашнего мыла.
— Я не считаю, что я идеальная, мой дорогой, — прошептала она, и от нежного, успокаивающего голоса внутри все задрожало, — и что я поступила правильно, когда промолчала в тот день. Но даже если ты выберешь сражаться со всем миром, я буду здесь: для того, чтобы ждать и писать. На этом фронте у матери нет другого выбора.
В горнице послышалось недовольное шарканье. Аякс отстранился от мамы, незаметно протерев глаза, и со внутренним страхом, разлившимся внезапно, как молния в эпицентре грозы, посмотрел на колышущиеся занавески, что закрывали выход в горницу.
— Тонька, ты часы видела вообще?!
Одним движением занавески отворились. Мясо прилипло у костям и застыло, как в студне. Матушка недовольно цыкнула, а в проеме показался отец. Из всего, что копошилось внутри, булькало, всплывало и снова тонуло, Аякс думал только об одном: как же сильно он постарел. Кожа на лице его впала, волосы неизменно и уже бесповоротно седели, будто матушка одной только силой своего духа и материнской священной веры высасывала из старика жизненные силы по капле.
— Сына…
Отец стоял хрупким колышком, губы его сжались и изогнулись. Взгляд его забегал и поплыл, а после отец задрожал, как рогоз на ветру в его любимых илистых заводях. Он трясся и дрожал, будто не верит собственным глазам, а может, и правда не верил, несмотря на то, что Аякс послал письмо с просьбой ждать его. За первым шагом отца последовал следующий, а потом еще, еще и еще, пока тот не уткнулся сморщенным носом в пуговицы на обмундировании.
— Сына! Сына-а-а-а!
Отец обнимал его, сжимая плечи, и рыдал ему в грудь, и всхлипывания его разносились по дому, впитываясь в стены и оставаясь звоном между ушами. Дом закрыл их от бури, измученных и одиноких. Аякс стиснул зубы, смотрел куда-то в потолок, а после перевел взгляд на подгнивший буфет.
— Сына-а-а-а! Сына-а-а-а!
Отец зашелся сильнее. Аякс сглотнул, пытаясь поймать свое дыхание. Часы пробили двенадцать.