Archive of Our Own ^beta

Илья вообще-то танцевать умеет, любит и даже практикует. И трезвым, и под градусом, и один, и с кем-нибудь, и тела своего не стесняется. Нет, ну а чего там стесняться? Тело у него ладное, красивое, гибкое — попробуй-ка с пивным животом, как у Левина, попробовать влезть в какой-нибудь распилочный ящик или протиснуться в узкую, что игольное ушко, щель, — тело у него такое, что у Влада каждый раз слюнки текут и руки так и прилипают к нему сами по себе. Илья в шутку обещает его связать каждый раз, когда Влад его лапать начинает в самые неподходящие моменты, Череватый только ухмыляется: «Всё-то вы только обещаете, Илья Владимирович».

Илья любит танцевать и любит Влада, и к огромному удовольствию обоих — это не просто взаимно, это видно настолько неприкрыто, что уже даже редакция родного шоу старается их вместе на одно испытание отправлять пореже. Правда, почему-то это не касается внезапного экстра-корпоратива, который клятвенно обещают не снимать и в сеть не выкладывать. Влад (а вместе с ним и Саша, и Макс, и даже Руденко с Райдос) уже совсем не шуточно обещают проклясть каждого, кто запалит что-то не то, в каких-нибудь якобы случайных кружочках или фотках, обещают так серьезно, что еще даже до выезда у Башарова начинают дергаться оба глаза, и он ими семафорит как дурной взбесившийся светофор, которого перемкнуло намертво между «красным» и «зеленым».

Так вот, Илья любит танцевать.

И любит Влада.

Что не мешает оному Илье смущаться и краснеть, когда в самый разгар этого экстра-корпоратива, пока Илья показывает, кажется, Олегу или Максу, или обоим сразу какой-то очередной простенький фокус, Влад вдруг почти церемонно подает ему руку, и Илья еще думает сначала, что он его так зовет «покурить» (поцеловаться в темном закутке, чтобы не на виду у всех), но Влад тянет его прямо в танцевальный круг, и какая-то навязшая неразборчивая рэп-попса, сменяется не слишком медленной латино-мелодикой, и Илья еще не осознает, что это значит, пока Влад не укладывает одну руку ему на талию, а второй не берет его ладонь и не переплетает их пальцы, не отводя взгляда.

— Влад, ты… — Илья даже не пытается расплести их пальцы, знает, что бесполезно, но попробовать вразумить Влада, уже ведущего его в такт с музыкой, он просто обязан, потому что, черт возьми, вокруг слишком много людей (хотя тут каждому есть что скрывать).

— Ильюш, успокойсь, — Влад улыбается — широко, счастливо, заставляя его двигаться, держит бережно, губами к уху прижимается, шепчет, перекрывая даже высокий голос Уитни, — тут бóльшая часть — экстрасексы и шизотерики, — Илья закатывает глаза, пока Влад посмеивается, — а у остальных просто глаза есть.

Илья сдается, потому что ему черт возьми нравится. И песня нравится, и ритм, который Влад задает, и даже то, что Влад не смущается, не стесняется, не пытается сделать вид, что пьян (он, кстати, вообще не пил, заявив, что имел он в виду возвращаться потом из этого чертового Подмосковья на перекладных), а просто танцует с ним так, будто это самая естественная в мире вещь.

Влад его держит крепко, не позволяя отстраниться, не позволяя задуматься, испугаться, сбиться с ритма, кружит по этому танцевальному кругу, не давая даже попробовать понять, кто из их коллег и друзей сейчас за ними следит (и может быть даже снимает, человеческая природа все-таки…), и в глаза смотрит улыбаясь, и Илья от этой улыбки весь тает внутренне. Сколько бы они не ссорились, сколько бы они не спорили до хрипоты, но всерьез злиться на Влада невозможно, не тогда, когда он улыбается так, что за одну улыбку можно простить всё, что он натворить успевает — от внезапного побега на кладбище в три часа ночи, потому что «ну, Ильюш, ну ніч яка місячна, я быренько туда-обратно и усё», до серьезной ругани в редакции, потому что «да заебавси я по суцидникам гонять, дайте мне ужо хрень какую-нибудь непонятную, хошь карлика кыштымского, ток не суицидала».

Илья сам к нему прижимается так, что кажется оторвать их друг от друга невозможно, чтобы через секунду раскрутиться гибкой пружиной, выгнуться, голову Владу на плечо откидывая, улыбаясь глупо-счастливо, целуя украдкой куда-то в шею. Они вообще-то друг другу ничего не обещали, никаких клятв про «раз и на всю жизнь» или там «долго и счастливо, и умереть в один день» не было, даже кольцами не обменивались и про поездку в Америку не заговаривали, вроде как все взрослые люди и все понимают, что «навсегда» — это только в сказках бывает (но в не тех, что про принцесс заколдованных в лягушачьей коже), но… Илья все-таки чуть сбивается с шага, когда понимает: уже пять лет. Влад его секундную заминку понимает по своему, сникает немного, видимо решив, что переборщил, но Илья только ладонями его лицо обхватывает, улыбается, губами губ касается, к чертовой матери наплевав на то, что люди вокруг. Пусть завидуют.

Каждый поцелуй — как первый, от каждого огнем по телу плещет, дрожью внутренней пробивает, и Илья едва не задыхается, когда Влад его за талию к себе ближе прижимает, на поцелуй отвечая. Песня заново начинается (в который интересно уже раз? Они танцуют явно дольше, чем четыре минуты), снова голову кружит, Илья руки вокруг его шеи обвивает, пальцами в волосы Влада зарывается, не прекращая целовать, не закрывая глаза, не отводя взгляда. Илья будто какой-то фокус пытается сотворить с его отросшими волосами, так яростно пропуская пряди сквозь пальцы, надавливая подушечками на затылок, царапая короткими ногтями по шее.

— Дождесся ты у меня, Илья Владимирович, — шепчет Влад тяжело, разрывая поцелуй, руки его ловит за запястья, каждую кисть к губам подносит, когда песня на очередной конечный виток заходит, — забороню и тебя, и пальцы твои грішні.

Илья смеется в голос, головой мотает, собираясь уже отстраниться, потому что басы сильнее становятся, и сейчас явно что-то отвязное дальше пойдет, но Влад вдруг ему собственный палец на губы кладет, а потом что-то быстрое руками делает с его правой кистью, на секунду обжигает тяжестью и холодом, и вот Илья уже взгляд заторможенный переводит со внезапно серьезного Череватого, с его взгляда с затаенным страхом, с губы нервно закушенной, на свою ладонь. Фокус почище тех, что Илья творить привык, потому что на Владе только водолазка и брюки без карманов, и откуда он умудрился вытащить на свет божий гладкое, медово-золотое (Илья и не знал, что такие оттенки у металла вообще существуют) прямо под его глаза, обручальное кольцо, да еще и надеть Илье на палец так, что сидит как влитое-родное, будто всегда там было…

Палец Череватого с его губ пропадает, Влад на шаг отступает, улыбается внезапно смущенно, глаза отводит, головой качает, и Илья понимает, что вот сейчас Череватый сбежит, просто потому, что слишком серьезно для него, слишком весомо, и он успевает его за руку схватить, остановить, к себе рывком притянуть, снова целуя.

— Что б ты знал, Влад, — говорит ему Илья тихо, когда они выбираются за пределы корпоративного шатра, в тишину, темноту и прохладу вечернего сыроватого воздуха, — я вообще-то гадал на размер, — Влад ухмыляется двусмысленно, уже набирает в грудь воздуха, чтобы какую-то скабрезность сказать, но Илья успевает его снова поцеловать, обрывая все шуточки, — дома проверим, честно мне нагадали или вокруг пальца обвели.

— Вокруг чьего пальца, Ильюш? — Влад посмеивается, утягивая его за собой к машине, набрасывая на его плечи утянутый все-таки со стула свой теплый пиджак.

— Твоего безымянного, — Илья губу закусывает и глаза глупо отводит, а потом ныряет в машину и тянет Влада на себя, — что ты там про мои грешные пальцы говорил?..