Chapter Text
«Что вы любите больше всего на свете?»
Знали бы вы, при каких самых разных обстоятельствах можно услышать этот вопрос. Его задают новые люди в окружении, в попытке завести беседу, психологи, чтобы по ответу определить, какие конкретно тараканы взбунтовались в голове пациента. Девушки частенько его задают, но немного другими формулировками и в другом контексте.
А вообще, очень часто хочется послать к чертям сразу после того, как вопрос прозвучал. Желательно подобрать слова так, чтобы человек даже не до конца понял, сколько проклятий на него упало и до какого поколения его жалкого рода.
В общем, я устал. Честно говоря, от всего на свете, ощущение, что на меня свалился весь мир, а я, подобно Атланту, должен расправить плечи и стоически выдержать все эти муки. Как солдат.
Ладно, если же вам все-таки интересно, что я люблю больше всего на свете — скорее всего, я не отвечу. На это есть причины. Представьте, ходишь себе спокойно, живешь свою обычную жизнь, имеешь как раз эти «любимые» вещи, явления, чувства или что угодно еще, а потом на тебя накидываются с подобными расспросами. Ну или же это очень личное и раскрыть это первому встречному будет преступлением против себя любимого. Да и вопрос может попасть в то состояние души, когда ты либо любишь весь мир и каждую дрожащую в нем тварь, либо обладаешь единственной мечтой — выжечь всю планету дотла.
Я думаю, что настало время познакомиться. Меня зовут Джон Ватсон. В этом году я заканчиваю высшее в одной из самых известных консерваторий страны.
Образование, скажу вам честно, далось мне нелегко. С самого детства в меня вколачивали спорт и гипнотизировали военной карьерой, но выбрал я все-таки музыку. Почему? Ну, ответ даже можно назвать простым. Терпеть я не могу эти солдафонские штучки. Все вояки, которых я знал, — отвратительнейшие из людей, которые шли туда от отчаяния, перемолотые жизнью, чтобы поле боя окончательно уничтожило в них остатки человеческого. Да и этот кочевой образ жизни, знаете ли, тоже лучше не делает. Короче, можете считать меня бунтарем или ребенком вечного дестроя, но я правда люблю свое дело. Нет ничего более милого и родного для меня, чем музыка. Нет ничего, на что я бы спокойно ее променял. И вот даже в тот день, после очередной бессонной ночи, сидя в академии в попытках привести себя в хоть сколько-то вменяемое состояние, я ни о чем не жалел. Да, пройти конкурс было тем еще испытанием и проверкой на прочность, но вот я уже был на финишной прямой, и, поверьте, ничто не смогло бы меня остановить.
До официальной части оставалось еще около часа, и я понял, что начал клевать носом. Попытки хоть как-то этому препятствовать оказались напрасными и не особо продолжительными. В целом, я никак не смог бы себе по-другому помочь. Свежести мне, конечно, не придал бы такой сон, но вот относительную трезвость мыслей очень даже. По крайней мере, я на это надеялся.
Из дымки появились пальцы. Тонкие, с мозолями от вечного перебирания струн, они скользили в воздухе, рисовали какие-то фигуры или буквы, которые я даже не пытался различить. Видение было настолько приятным, что я все глубже и глубже проваливался в дрему, переходящую в сон, отдаленно напоминавший здоровый и крепкий.
— О, Джон! Удивлена, что ты вообще пришел, — это была Мэри. Уж ее голос я точно узнаю в любом состоянии.
Насколько долго бы мы не были знакомы, как сильно я не уважал бы эту девушку, господи, я хотел застрелиться в тот момент. Но ничего не поделаешь, пришлось разлепить глаза и буркнуть в ответ что-то типа «привет, я рад тебя видеть». Получилось правда как-то так: «Иди к черту, Мэри Морстен».
— О боже, я этого не заслужила, дорогой мой, — она подхватила меня под локоть. — Я всего лишь предотвратила твое очередное отсутствие на открытии сезона, что-то не слышу благодарностей! — она улыбнулась так широко, что я не мог не перестать злиться. Да и Мэри была права: я никогда не ходил на открытие сезона. Так что если бы я снова его пропустил с учетом того, что даже пришел именно для этого… как минимум, это было бы еще более странно, чем сам факт существования такого собрания. Никогда не понимал этой бессмысленной традиции. Буквально, вы просто собираетесь студентами в начале года, выходит вся верхушка, и начинается примерно двухчасовой монолог, который можно законспектировать в пяти ключевых фразах, если не меньше. Да и из года в год он повторялся примерно один в один, отличались только костюмы выступающих и то при лучших обстоятельствах.
Почему же я пришел в тот год? Ну, во-первых, все-таки я выпускался. Хоть раз нужно было сходить для галочки.
А во-вторых, что более важно и реально принудило меня потратить полдня впустую, меня заставили. Позвонил шеф и просто поставил перед фактом: явка обязательная. Есть обстоятельства? Все равно обязательная. Делать было нечего.
— Так, Джон, я не шучу, просыпаемся, — Мэри пощелкала пальцами у меня перед глазами. Я сфокусировался на ее лице, а она снова улыбнулась. — Так-то лучше. Ты сегодня со мной заговоришь, или так и будем играть в глухонемого?
— Извини, я все еще пытаюсь сообразить, почему пришел сюда.
— Аллилуйя, Джон Ватсон решил подать свой дивный голосок! — она прищурилась, а я не удержался и рассмеялся. — Так, ловим серьезный настрой и идем в зал.
Мы сели достаточно высоко, но в окружении студентов. Я уставился на сцену. Что ж, ничего не изменилось за лето: все тот же огромный рояль, блестящие органные трубы, клавесин и челеста, кажущиеся игрушечными с такого расстояния. Это место будто законсервировалось. Не могу сказать, что эта сцена мне природнилась или что-то такое, но именно по ней я скучаю больше всего. Именно на ней я впервые зазвучал, подобрал нужный ключ к акустике. Именно здесь кларнетовый звук летел до самого последнего кресла, проникая в каждое сердце своим теплом…
— Начинается, — прошептала Мэри.
Свет едва потускнел, а на сцену вышло все руководство. Каждый заведующий отделом, каждый бюрократ и казначей, а во главе они: президент академии, дирекция и ректор. По бокам, как верная свита, стояли исполняющие их обязанности и заместители. В воздухе застыла пронизывающая до костей тишина.
— Добрый день, дорогие студенты! — и зал моментально отозвался аплодисментами. — Нет ничего радостнее видеть вас всех в сборе, здесь, в этих родных для нас и, надеемся, для вас стенах. — снова раздались аплодисменты, кое-кто даже свистел или гудел. Вещал ректор училища. Это был самого типичного вида мужчина лет пятидесяти. Он выглядел свежо. Его костюм, скорее всего, из какой-то реально дорогой ткани, переливался в свете софита. Что-то в его появлении вызывало отвращение. Какие-то слишком громкие слова, какая-то слишком пустая и никчемная речь в целом.
— Он вообще где-то появляется, кроме как на открытии? — наклонился я к Мэри.
— Не уверена, думаю нет, — шепнула она и тут же принялась слушать дальше.
Собственно, как я и предполагал: я видел его в первый и в последний раз. Что ж, невелика потеря.
Слово перешло сухой маленькой старой женщине. Вот ее я, к слову, все-таки видел. Президент академии. Никогда не понимал ее функции, но один вид этой особы внушал страх первокурсникам и набивал оскомину старшекурсникам. Каждое появление этой женщины — гарантированная тирада о высоте нашей консерватории, о близости к королевской семье, а значит и сердцу Англии, путь к которому мы прокладываем за счет нашего прекрасного искусства. В общем, очередная говорящая голова, не имеющая собственного веса. Интересно, кто на самом деле всем тут заправляет? Или, может, она только притворяется такой, чтобы из-за появления каких-то странных нововведений в академии, подозрения пали не на нее, и ее жизни ничего не угрожало? Самая большая загадка человечества.
После пятнадцати минут я перестал различать темы, на которые они говорили. Люди менялись страшно медленно, все считали своим долгом говорить все дольше и дольше. Через полчаса слова начали сливаться в белый шум. Через сорок минут я даже перестал вникать, кто все эти люди, чем они занимаются, какого черта вообще происходит. Ну и затем мне стало совсем скучно. Рассматривание стен, пересчитывание органных труб и прочие потрясающе интересные дела не добавляли ровным счетом ничего. Не спав всю ночь, попытки занять себя чем-нибудь только усугубили ситуацию, и я снова начинал дремать.
Не знаю, сколько прошло времени, но говорить начал директор по работе с обучающимся. Как я об этом узнал? Да Мэри так пихнула меня в бок, что я аж на месте подскочил. После ее весьма красноречивого взгляда, мол, убью, если не возьмешь себя в руки, я попытался понять, о чем речь. И тут я впервые обрадовался тому, что Мэри Морстен является именно такой, какой является. Началось что-то реально стоящее.
– Итак, друзья, с этой сцены прозвучало много слов, – да ладно, мужик, а то я и не заметил, как проторчал тут уже два часа. – Именно поэтому я хотел бы в заключение этой встречи просто рассказать вам приятную и интересную новость.
Если честно, приятной новостью для меня было уже то, что скоро этот ад закончится.
Но так как директор по работе со студентами не являлся рыжим или лысым, он тоже предпочел говорить много и долго.
– …в общем, переходя к сути, в академии вводится новая дисциплина. – Ошеломительная новость. Ничего не скажешь. – С этого года у нас будет симфонический оркестр выпускников. Участвовать можно всем, начиная с третьего курса. – Я перевел взгляд на Мэри. Сказать, что она сияла, равнозначно молчанию. – В начале хочу объявить: дирижером будет наш несравненный музыкант Оливер Пилаце. – В аудитории, которая будто уснула, внезапно прошелся напряженный шепот. По администрации было видно, что они предали этому значение и им явно не понравилась такая реакция. Однако сам спикер не подал виду. – Сразу поясню. Это не просто графа диплома. Считайте, что это практика игры в настоящем оркестре, только не выходя из родных стен! У участия в коллективе есть множество плюсов. Для многих важен аспект заработка: мы обладаем финансированием государства, что значит не только нормальные условия для выступлений оркестра, но еще и зарплату для каждого участника. – К моему удивлению, даже после этого вся продолжали молчать. – Также под репетиционные часы не будет выделяться дополнительного времени, они будут распределены на некоторые пары, по которым у вас будет проставлен автоматический зачет. На некоторых дисциплинах, списки которых вы увидете на информационной доске в главном холле, для артистов оркестра будет облегченный или укороченный список вопросов. К окончанию обучения вам подготовят рекомендательное письмо, которое поможет вам на выпускных экзаменах. На итоговом смотре оркестра в конце года будут присутствовать представители профессиональных, известных коллективов, которые будут набирать себе новых участников. Конечно, чтобы попасть, нужно пройти прослушивание. Скажу честно, оно не из легких, но поверьте, побороться за такой шанс определенно стоит. Хотя, вы и сами только что все услышали.
На минуту директор прервался. В моей голове пронеслось много разных мыслей. У меня просто не укладывалось, что это такое и кто реальный инициатор такого масштабного проекта. Сколько его готовили и хотели реализовать? Почему именно сейчас? Но поток мыслей прервал директор, который решил продолжить.
– Надеюсь, вы еще не слишком устали. Что ж, теперь отличная новость для наших студентов, обучающихся на четвертом курсе. Так как нам очень тяжело с вами расставаться, мы решили попросить ваших педагогов по специальности отобрать лучших из класса, выдвинуть их кандидатуру заведующим отделов, и уже они выбрали тех, кого рекомендуют к зачислению в труппу артистов без прохождения предварительного конкурса. Списки так же будут на доске объявлений, но сейчас я хотел бы перечислить тех из них, кто удостоился места концертмейстера и первых партий в парных составах. Концертмейстер оркестра – Шерлок Холмс, партия первой трубы – Итан Брасвелл, партия первого кларнета – Джон Ватсон…
Был ли я удивлен? Воистину. Описал бы поточнее, но воспитание не позволяет употреблять слова такого уровня неприличия в обществе нормальных, но малознакомых людей.
– Боже, Джон, поздравляю тебя, милый! – Мэри уже душила обнимала меня. А я был в таком шоке, что даже не нашелся, как ответить.
Наконец-то это все закончилось. Несмотря на весьма позитивные для себя новости, я не был готов к двум часам страданий.
В холл вывалилась толпа: не сильно оживленная, уставшая и голодная. Казалось,бодрой и веселой была только Великолепная мисс Морстен. Она чуть ли не вприпрыжку шла рядом со мной и щебетала обо всем подряд: как глупо выглядела президент в своей непонятной твидовой юбке, кто конкретно сидел рядом с нами и почему этого несчастного ненавидит вся консерватория. А я лишь кивал раз в три минуты, чтобы показать, что все еще ее слушаю, хоть и не очень разделяю ее энтузиазма. Больше, чем спать, мне хотелось только одного: наконец-то поесть.
Как только мы сели в кафетерии, Мэри наконец-то решила перевести дыхание и немного помолчать. Пока она уставилась в телефон, проверяя смс и отчаянно тыкая в экран, я отпил кофе, подумал о бесконечности вселенной и осмелился у нее поинтересоваться тем, что меня правда тревожило, тем самым нарушив идиллию этого умиротворенного молчания и стука по экрану.
– Мэри? она подняла голову. – Могу задать вопрос?
– Да, конечно.
– Этот Оливер..
– Пилаце. Что с ним?
– Вот я и хотел это узнать. Мне показалось, что он какая-то.. громкая персона. Нет? Ты в целом знаешь что-нибудь про него?
Она сидела с озадаченным лицом. Было видно, что тема для нее неприятная, но любопытство взяло верх, и я продолжил сидеть в ожидании ответа. Мэри поджала губы и стрельнула в меня взглядом, который означал, что это либо как-то связано с ней или ее близким кругом, либо пугает ее своим существованием.
– В общем, я с ним никогда не пересекалась. Он преподает, в основном, у теоретиков и хоровых дирижеров. Поэтому я ничего не могу сказать про него, как про человека. Просто в этом году… ну, в конце августа, ближе к началу сентября, вылезло кое-что очень неприятное, связанное с ним.
– Расскажешь? – я чувствовал себя ужасно, потому что ненавидел вгонять ее в такое положение. Но хуже всего то, что стало только интереснее, что же там такого страшного с ним связано.
– Ладно. Короче, у президента академии на столе появилась анонимная записка. В ней сообщалось, что мистер Пилаце домогался до второкурсницы училища. Ну, так как особых доказательств не было, то и значения этому не придали в руководстве. Но потом среди студентов это поползло. Да еще и новые обороты приобрело. Пошли ее фотографии. Ну, не селфи с котиками, – я поспешно кивнул, чтобы ей не стало совсем некомфортно. Хотя, куда уж больше. – В общем, все это дело быстро замяли. Всех ребят, которые видели фотографии, вызвали к директору по работе со студентами. Каким-то чудом после этих разговоров они молчали и больше не заикались на эту тему, либо активно распространяли мысль о том, что это не больше чем сплетни. Любое упоминание мистера Пилаце в контексте этого скандала сразу пресекалось, потому что якобы вещественных доказательств о его причастности так и не было найдено.
Мне тяжело описать, какие эмоции я испытал после услышанного. Я негодовал. Даже если вся эта история реально пустая сплетня, то девочку было жалко. Конечно, я ее не знал, но даже если она занималась чем-то предосудительным (в чем я, к слову, до сих пор сомневаюсь), – такого кошмара не заслужил никто.
– А что же эта студентка?
– Ее отчислили. И скажу тебе прямо: официальная причина – бред собачий, даже пересказывать не буду.
– Боже, так вы еще и были знакомы… – пробормотал я. Теперь стало понятно, почему Мэри не хотела об этом рассказывать. Чувствовал себя ослом.
– Да. И я видела эти мерзкие фотки.
– Прости, что поднял это.
– Все хорошо, не извиняйся. Я думаю, что это лучший исход. Не представляю, какого это ходить по этим коридорам, в которых тебя обсуждали в таком свете, видели такое о тебе. Продолжать учиться у этого ублюдка. Страшно это, конечно… – она отвела взгляд. Я хотел было начать как-то переводить тему, но не нашел как. Внезапно она продолжила. – Мне хотелось прийти на прослушивание, но я очень сомневаюсь, что смогу играть, не думая об этом.
– Мэри, если для тебя очень важно участвовать, можешь на меня рассчитывать. Я не дам тебя в обиду, – она посмотрела на меня и улыбнулась. В душе что-то отлегло, стало немного легче.
– Ну, раз за меня сам Джон Ватсон впрягается, значит, точно нужно идти, – она сощурилась и улыбнулась еще шире.
– Сделаем даже из этого новое приключение, правда? – Мэри звонко рассмеялась и стало совсем легко.