Work Text:
Уже далеко за полночь.
Она не должна быть здесь. Она не должна быть здесь. Эта мысль снова и снова крутится у Джинкс в голове, пока она лежит, свернувшись в клубочек, на стропилах в его кабинете, ожидая знака, которого никогда больше не будет, потому что, его, чёрт возьми, нет здесь. Он мёртв.
Он мёртв, он мёртв, он мёртв.
Она прижимается лбом к одной из балок, пока эти слова крутятся у неё в голове. Движение не причиняет боли, но дарит что-то похожее из-за внезапности и резкости. Бесконечный цикл слов обрывается, но голоса, стоящие за словами, кажутся громче в тишине.
Джинкс постукивает сжатой в кулак рукой по виску, словно желая, чтобы голоса оставили её в покое. Они кричали на неё несколько часов — знакомые голоса превратились в лезвия, атаковавшие её изнутри. Она знает, что они ненастоящие — она, блять, знает, ясно? Но в моменты, когда они звучат громче всего — в моменты, когда она краем глаза замечает Майло, Клаггора или Вандера — они настоящие. Всё это настоящее.
И она боится.
Из-за страха, что сейчас и он будет там она не в состоянии повернуть голову — ещё один призрак, навсегда поселившийся в клетке её рёбер.
И она спрыгивает вниз.
Аккуратно сложенные бумаги разлетаются в стороны, когда она приземляется в центре стола. Стол, как обычно, содрогается от удара, но не прогибается под её весом. Джинкс нежно поглаживает дерево, проводя пальцами по потёртостям, оставшихся от её предыдущих визитов.
Она не собирается возвращаться.
Ещё до того, как Джинкс подняла голову, она поняла, что его кресло будет пустым — он мёртв, он мёртв, он мёртв — но его отсутствие всё равно застаёт её врасплох. Она так редко бывала здесь без него — без того, чтобы он слушал её, говорил с ней, читал ей самую длинную нотацию в историю человечества, когда она в очередной раз устроила бардак.
Она может ещё хоть тысячу раз упасть, но это не изменит того, что его кресло теперь всегда будет пустовать.
Он мёртв, он мёртв, он мёртв…
Джинкс резко поворачивает голову, с недоверием осматривает огромными глазами полумрак кабинета. Она слышит, как голоса перебивают друг друга у неё в голове — давят до тех пор, пока она не может думать ни о чём другом, только о том, что хочет, чтобы они замолчали.
Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь, — бормочет Джинкс себе под нос, закрывая уши руками. Её сознание ускользает от неё. В конце концов, она видит её как раз перед тем, как зажмурить глаза и раствориться в самой себе — пепельница.
Его пепельница.
Слово рикошетом проносится у неё в голове. Его достаточно, чтобы на мгновение отвлечься от надвигающихся голосов. Напряжение спадает с её плеч, Джинкс расслабляется, протягивая окровавленные пальцы, чтобы коснуться её края. Под её пальцами что-то знакомое. Твёрдое. К одной из стенок прислонена наполовину выкуренная сигарета. Густой запах дыма уже рассеялся в воздухе, оставив ощущение пустоты в груди.
Это остатки былого.
Медленно и осторожно Джинкс берёт пепельницу со стола в руки. Большим пальцем она проводит по одному из своих неоновых рисунков и оглядывается назад — хмурится, глядя на оставшееся позади. Она разрывается между желанием оставить и забрать.
Оставить значит, что у неё что-то осталось.
Забрать значит, что она создаёт пространство размером с пепельницу, которое никогда не сможет быть заполнено.
— Есть только мы, — тёплый глубокий голос поглощает её целиком, и на мгновение он оказывается там, в своём кресле: откидывается назад, смотрит ей в лицо. Его взгляд холодный и тёплый одновременно, он притягивает её, как это было всегда. Все предали нас, Джинкс, — напоминает он ей. Он дёргается в кресле: то откидываясь назад, то наклоняясь вперёд — живой и мёртвый — сменяясь в её мозгу до тех пор, пока ей не хочется закричать.
Вместо этого она только всхлипывает.
В груди ноет при каждом болезненном вздохе. Кажется, что она тонет.
— Не плачь, — она чувствует на своей щеке тень его прикосновения — мозолистые пальцы касаются её кожи. — Ты идеальна, — повторяет он. Его голос едва громче шёпота, когда она снова и снова переживает угасающий свет в его глазах.
Джинкс резко пинает его кресло, и то с громким стуком ударяется о стену. Жестокости этого — какая неожиданность — достаточно, чтобы вывести её из себя. Её трясёт, пальцы так крепко сжимают оставленное воспоминание, что костяшки белеют.
Кресло поскрипывает, слегка покачиваясь из стороны в сторону — она отслеживает его движение безумным взглядом. Лёгкие разрываются от боли, когда Джинкс делает один судорожный вздох за другим.
Она не должна быть здесь.
Джинкс медленно распрямляет свои длинные конечности и тихо соскальзывает со стола. Она аккуратно кладёт пепельницу в один из своих карманов, а затем поворачивается и берёт с его стола ещё один предмет.
Шприц помещается в другой карман, который она аккуратно застёгивает. Джинкс не хочет, чтобы её сокровища выпали из карманов, когда она будет убегать. Темнота, кажется, окутывает её, когда она направляется к двери, выбирая более традиционный способ покинуть его кабинет. Джинкс замирает, взявшись за дверную ручку.
Она до сих пор помнит, как он впервые привёл её сюда. Она лежала на полу за его столом и рисовала карандашами на бумаге — их купил ей он — пока у него были деловые встречи. Впервые за долгие недели она чувствовала себя счастливой.
Она думает, что отдала бы всё на свете за ещё один такой момент.
Но он мёртв, его больше нет, а она — та, кто всё разрушил.
Покидая его кабинет в последний раз, Джинкс делает то, чего раньше никогда не делала.
Она закрывает дверь.