Work Text:
Оксана Хайба уже не рыдала — просто смотрела в стену пустыми глазами и нервно комкала подол кимоно, разом ставшего ненавистным.
Японию она тоже ненавидела сейчас всей душой.
Кто знает, как сложилась бы ее жизнь, если бы она не переехала и не вышла замуж за Нагато. Не обязательно Оксана жила бы богаче. Может, никогда больше не влюбилась бы. Но такого ужаса — такого всепоглощающего бессилия и сокрушительного позора — она бы не пережила.
За стеной, в соседней комнате, собирала вещи Алиса.
Чуть слышно постукивали створки шкафов, пока дочь педантично и споро перекладывала в коробки одежду, обувь, учебники и кучу необходимых мелочей. Коробок в итоге будет две: тяжелая, с учебниками, и вторая, со всем остальным. Дочь обладала поразительной способностью уместить содержимое целого стенного шкафа в упаковку из-под системного блока.
Лев молча сидел на полу в коридоре, опираясь спиной на стену и согнув длинные ноги в коленях. Оксана слышала, как сын вышел из своей комнаты почти час назад. Ему никогда не требовалось много времени на сборы, и гадать не надо — натянул любимую черную футболку с красными шортами, а рядом с ним лежит тощий рюкзак. Наверняка Лев забыл много важного, но Оксана не могла заставить себя выйти из спальни, чтобы помочь. Даже в качестве прощания.
Не могла заставить себя посмотреть на собственных детей.
Надо было раньше смотреть. Чуяло материнское сердце — неладно что-то, если у сына нет девушки, а у дочери парня. Но она закрывала глаза — она воспитала детей японцами, не противилась Нагато, когда он твердо сказал, что им будет легче без русских манер. Списывала все на занятость: у Алисы учеба, у Льва волейбол. Ее мальчик собирался идти в профи, она так гордилась. И дочкой гордилась, такой математический талант! Со временем она станет блестящим аналитиком, взлетит не ниже брата.
На третьем году учебы сына в старшей школе Оксана уже знала, что у него не просто мечта, что он играет почти на уровне сборной. Но сейчас, слушая, как в последний раз шуршат и постукивают раздвигаемые створки шкафов в комнате дочери, не могла им гордиться.
Уже никогда не сможет, и это, наверное, било сильнее, чем знание, что ее дети больны.
Она винила во всем Льва, хотя, наверное, надо было старшую. Алису.
Но перед глазами стояло, как Лев нависал над ней, распластанной на диване, как придерживал и гладил рукой по щеке — знающе. Пряди с лица отводил. И как она лишь смотрела на него в ответ, и обнимала тонкими руками, не делая больше ничего.
Это можно было списать на братско-сестринские нежности, Оксана бы опять закрыла глаза. С удовольствием.
Но на полу рядом с диваном брюки Льва лежали на блузке Алисы.
Хотелось молиться. Оксана оставила своего Бога в другой стране и другой жизни, не вспоминала столько лет, хотя и избегала синтоистских храмов из какой-то подсознательной суеверности. А сейчас неистово захотелось бежать в родной православный храм, стать на колени — ведь если это Бог ее наказал за то, что она не крестила детей, то, может, он же простит?
И почему она не привезла с собой икону, ведь мама совала в руки, украдкой в сумки подкинуть пыталась, а Оксана раздраженно говорила: «Оставь!». Если бы вместо безликих фраз хираганой здесь на стене висела хотя бы одна икона, может, все бы обошлось.
Если бы дети знали страх перед смертным грехом… Но она не научила, она вообще им про Бога не рассказывала. Наверное, это ее кара. И их.
Скрипнула дверь соседней комнаты. Дочь готова.
В коридоре закопошились — обуваются, и Лев, конечно, отбирает у Алисы обе коробки, потому что Оксана воспитала сына правильно…
— Мама… мы ушли.
Чисто японское прощание, когда покидаешь дом.
Оксана воспитала детей неправильно, ей с этим теперь жить. Но они хотя бы вежливые.
Как все японцы.