Work Text:
Дрифтмарк весь пропах солью. Каждый грубый камень, каждая деревянная балка Высокого Прилива просолены до нутра; в самых дальних потайных коридорах, под полом и в кухне, на открытых, продуваемых всеми ветрами балконах и скрытых от посторонних глаз лестницах — везде соль. Эймонд чувствует, как этот запах неизлечимой болезнью пробирается в ноздри, а потом и в глотку, чтобы остаться там навсегда. Он ускоряет шаг и не может удержаться — касается тремя пальцами светло-серого неровного камня. Холодный. Совсем не такой, как в Красном Замке — теплый, сухой, пахнущий летом и оставшейся позади юностью.
Лёту между столицей и вотчиной Лорда Приливов — всего ничего, а как разительны отличия. Внутри Высокий Прилив и вовсе куда больше походит на Штормовой Предел, и в этом — благие боги — столько иронии, что на всю жизнь хватит. Эймонд иронию уважает. Эймонд ухмыляется.
Стук каблуков поблизости становится совсем быстрым, и он замедляется, возвращаясь в реальный мир. В конце концов, Дени еще не отрастила таких ног, как у него, да и спешить некуда — без них не начнут.
— Папа, папа, — слышит он громкий шепот по левую руку и поворачивает голову туда, где на него с любопытством и тщательно скрываемым страхом смотрят прекрасные ярко-сиреневые глаза его дочери, которая едва не подпрыгивает, стараясь поспеть за ним. — Скажи, он хотя бы красивый?
Эймонд смотрит на дочь осуждающе, но ее не проведешь — за сдвинутыми бровями и сжатым в тонкую бесцветную линию ртом она видит попытку скрыть отцовское восхищение и любовь.
— Дейнерис, — предупреждающе начинает он. — Лучше бы ты думала о том, какой он человек, а не как он выглядит.
— Нет-нет-нет, — скороговоркой частит дочь. — Каким бы он ни был человеком, ты его со свету сживешь, если он вдруг окажется не учтив со мной или. К его собственному сожалению, жесток. Так что… Ну хоть бы был красивым.
Последние слова Дени произносит совсем уж просящим тоном, не обращаясь как бы ни к кому. Эймонд уже собирается шикнуть на нее, приструнить, чтобы хотя бы в столь важный для ее матери да и всего королевства день не думала об этой девичьей ерунде, как прямо перед ними, почти достигшими конца коридора, вырастают две фигуры.
Эймонд смотрит перед собой и не может поверить глазам. Перед ним стоит Люцерис Веларион, почти такой, как он помнит — юный, розовощекий, смущенный, стреляющий из-под челки хитрым и любопытным взглядом. Да быть того не может!
У Люцериса взлохмаченные вихры там, где должна быть приличествующая благородному юноше прическа, светло-карие, совсем не Таргариенские глаза, абсолютно гладкое лицо с мягким, почти девичьим овалом и высокий бородатый мужик в сопровождающих, который светится так, словно это у него завтра помолвка. Эймонд мельком бросает на мужика взгляд и снова смотрит на Люка. Что-то не так… И с улыбчивым бородачом, и с Люцерисом, который не изменился за семнадцать лет ни на йоту. Но что именно, Эймонд понять не успевает. Из-за угла торопливо выходит леди Рейна и встает рядом с охранником Люка.
— Принц Эймонд, — она едва заметно кланяется и улыбается, — леди Дейнерис. Мы с супругом рады приветствовать вас в Высоком Приливе. Хотя и ждали дорогих гостей только завтра. Вам почти удалось застать нас врасплох.
Врасплох или нет — Эймонду совершенно все равно. Он продолжает смотреть на Люка, которому до него почему-то нет никакого дела. Люк имеет деланно скучающий вид, сверлит взглядом каменный пол и иногда мельком посматривает на его дочь. Дочь, впрочем, находится быстро — не в пример отцу. Приседает в реверансе, улыбается Леди Приливов и объясняет, что-де прилетели на драконах, потому и так быстро, а остальные плывут из столицы морем, потому прибудет как раз завтра ранним утром — аккурат к помолвке. Да, как она слышала, королева тоже обещалась быть.
При слове «помолвка» у Люцериса отчего-то розовеют щеки, а Дени склоняет голову и начинает, как и он минутой ранее, буравить взглядом пол. Это на дочь совершенно не похоже, и на секунду Эймонду кажется, что он пропустил нечто очень важное. И пока он пытается сообразить, что именно, рослый мужик подходит к леди Рейне и берет ее под локоть.
— Моя дорогая, — говорит он мягко, — оставим пока церемонии и расспросы, гостям, верно, нужно отдохнуть с дороги, да восстановить силы. А там — свидимся за ужином.
— Конечно, муж мой, — отвечает с улыбкой Рейна и касается пальцами плеча бородатого мужика.
Муж? Какой еще муж, к чертям собачьим!
Муж между тем вскидывает руку и рядом с ним, словно по волшебству, появляются две молодых женщины, одетых в простые темно-серые платья. Они с забавной синхронностью склоняются в быстром поклоне, а потом поднимают глаза на бородача и кивают, пока он отдает распоряжения.
Проводить гостей в их покои, накрыть стол с вином и закусками, позаботиться о ванне… Эймонд слушает обо всем этом вполуха, а сам смотрит на правую руку мужчины, которая будто живет своей жизнью, пока он говорит, отчаянно жестикулируя. Эймонд вспоминает, как эта самая рука (разве что раза в три меньше в обхвате) вытаскивала из ножен меч, угрожая ему и его предприятию, пока за окном сверкали молнии и бушевал шторм. И ведь не дрогнул тогда, сучонок. Эймонд ухмыляется собственным мыслям, и ловит на себе взгляд Лорда Приливов.
Сейчас за стенами замка море спокойно, на вечернем небе — только редкие перистые облака, не несущие за собой ни грозы, ни ливня, а знакомые карие глаза глядят не со страхом, осторожностью или болью. Они глядят спокойно — как на старого друга.
Эймонд заводится с пол-оборота — из-за одного только этого ровного взгляда, который не должен быть таким. Он хватает Дейнерис за руку и делает шаг в ту сторону, куда указывал служанкам Люцерис. Дурак! Ну какой же дурак! Зачем только вздумал потакать прихоти дочери-подростка и лететь до прибытия всех остальных. «Будет же так здорово, папочка, прилететь раньше всех»! Очень здорово, спасибо!
Дени едва поспевает за ним, служанки, которые должны показать, куда им идти, и вовсе отстали. А вот миролюбивое и вполне дружелюбное, брошенное вослед «увидимся за ужином, Эймонд» — оно тут, с ним. Прямо под кожаным летным костюмом — зудит так, что хочется расчесать кожу ногтями, до крови тереть себя, только глубже и глубже загоняя внутрь и все эти неуместные любезности, и прятавшуюся до этого момента ярость вперемешку с раздражением на того, кто ведет себя не так, как должно.
— Покои для юной леди Таргариен, — вдруг произносит одна из женщин где-то далеко позади, и Эймонд понимает, что какое-то время шел вперед совсем один, не замечая не то что прислуги — дочери родной.
Он разворачивается и медленно делает несколько шагов вперед.
— Я зайду за тобой через пару часов, Дейнерис, — церемонно говорит он дочери, — будь готова.
Дени кивает и ступает в сторону открытой двери. Эймонду кажется, что она хочет сказать ему что-то, почти размыкает губы, но смотрит на служанок, потом на него и наконец скрывается за тяжелой арочной дверью.
Его временные покои располагаются в конце этого же небольшого, но широкого коридора. Зайдя внутрь, первым делом Эймонд видит окно — слишком большое для этого неприветливого места, и морщится. Еще не приблизившись к окну, он уже знает, что увидит за ним — море, что же еще. Эймонд не пробыл на Дрифтмарке и часа, а на море насмотрелся на жизнь вперед.
— Изволите принять ванну перед ужином, принц? — подает голос служанка, о которой он успел забыть.
— Нет, — рявкает он в ответ, и оставляет его, не произнеся больше ни слова — тихая, как тень.
К черту ванну, у него даже смены одежды нет, на этом странном ужине он намеревается смердеть драконом, потом и соленым ветром с моря.
В покои к дочери он приходит за полчаса до назначенного времени. Сам он только волосы пригладил да ополоснул лицо с дороги, а потом вдруг вспомнил, что отсутствие сменного платья, которое приедет к Дейнерис морем только завтра, вместе со всеми, может стать для юной девицы проблемой. К его удивлению, дочь встречает Эймонда в пышном бледно-голубом наряде из атласа, лиф которого украшают переливающиеся в свете факелов и свечей крупные неровные жемчужины.
— Леди Рейна была так любезна, что зашла ко мне с полчаса назад и помогла собраться к ужину, — начинает дочь, отвечая на немое изумление в его взгляде. — Она сказала, что носила это платье, когда сама была девочкой. Это же ничего? — На лице Дени вдруг проступает настороженность.
— Ничего, — улыбается Эймонд. — Конечно, ничего. Надеюсь, ты поблагодарила леди Рейну, как подобает?
— Конечно, — отвечает дочь и тут же начинает рассказывать о том, что еще леди Рейна сказала или сделала. Эймонд слушает невнимательно, периодически забываясь, на губах Дейнерис играет довольная улыбка, и это все, что интересует его в данный момент.
Чертог Девяти — главный и самый великолепный зал Высокого Прилива — встречает их светом десятков факелов, сотен свечей и четырьмя слугами в парадной одежде. На мгновение Эймонду чудится, что он мог перепутать даты, и помолвка сегодня, но небольшой деревянный стол, накрытый на шестерых, намекает на то, что он вряд ли ошибся.
— А что за праздник, еще кто-то из Хайтауэров изволил помереть? — доносится из-за его спины насмешливый и грубоватый женский голос. Он оборачивается и чуть не в голос смеется от странного облегчения. Возможно, этот ужин будет не таким уж и отвратительным.
Леди Бейла, как и он сам, пренебрегшая приличиями и одетая скорее для полета, чем для замковых увеселений, смотрит хоть и снизу вверх, но во взгляде ее — ничего, кроме презрения и злости. Эймонд уже собирается открыть рот и ответить колкостью на колкость, но выражение лица кузины резко меняется — она замечает Дейнерис, жмущуюся к отцу.
— Ах, как я сразу не поняла, — говорит Бейла уже гораздо мягче и протягивает в сторону его дочери затянутую в перчатку руку. — Рада наконец познакомиться с вами, леди Дейнерис.
Дейнерис смотрит на руку в изумлении, и Эймонд понимает, что дочь знать не знает, что ей делать с этой протянутой рукой. Она могла бы присесть в реверансе, расцеловать родственницу в обе щеки, обняться, но это… Он незаметно касается ее правой руки сзади, и Дени отмирает. Тянет вперед руку в зеркальном жесте, тянет, пока до соприкосновения их с Бейлой пальцев не остается дюйма, и та не подается ближе, совершая рукопожатие.
— Ты красивая, — говорит Бейла, и щеки Дени становятся розовыми, как закат в ясный день над Черноводным Заливом. — Мне говорили, что ты красивая, но я не думала, что настолько.
— Бейла, хватит смущать наших гостей, — доносится откуда-то сбоку. — Все знают, ты в этом мастер, но, может, для начала займем места за столом и хотя бы выпьем вина?
— А я уже выпила, и не один раз, — со смехом отвечает Бейла и бесцеремонно целует подошедшего Лорда Приливов — отчего-то этого нового Люцериса Эймонду хочется называть именно так. Тот же, кого он поначалу принял за Люка — наследник Дрифтмарка Эйликс Веларион — снова очаровывает взглядом каменный пол, лишь изредка поглядывая — и вовсе не очаровательно, надо сказать, — на его дочь.
Ужин все же скучен. Примерно настолько же, насколько скучен любой вечер в Штормовом Пределе, когда к леди Кассандре присоединяются ее сестры с супругами и детьми.
Сейчас в роли хозяйки дома не Кассандра, конечно, а Рейна, но вопросы до обморока одинаковые. Да что там — эти вопросы можно услышать на любом званом ужине от Стены до Соленого Берега.
«Как поживает ваша дорогая супруга, принц Эймонд»? «Готов ли Штормовой Предел к надвигающейся зиме, принц Эймонд»? «Оруженосец ли уже ваш средний сын, принц Эймонд»? «Часто ли вы бываете в столице, принц Эймонд»?
Эймонд отвечает как можно более учтиво, все же он приехал сюда не воевать, а договариваться о замужестве дочери. Поэтому он смотрит прямо в глаза задающей вопросы леди Рейне, ни на дюйм не поворачиваясь вправо, туда, где сидит тот, кто по ощущениям уже дыру в его черепе взглядом прожег.
Заученные вопросы, приличествующие случаю, заканчиваются у Рейны как-то слишком быстро. Сперва Эймонд удивляется — надо же, Леди Высокого Прилива, супруга владетеля всего Дрифтмарка за шестнадцать лет брака не научилась принимать гостей? Понимание приходит почти сразу за этим немым вопросом самому себе — Рейна напряжена. Даром, что война закончилась почти восемнадцать лет назад, толком так и не начавшись — от союза их детей зависит все еще слишком многое.
Один раз, после второй перемены блюд, положение спасает его маленькая Дени, с искренним интересом спросившая у своего будущего супруга о том, почему этот зал назван Чертогом Девяти. Тогда Эймонд, впервые за вечер, перестает наконец ощущать затопленную жидким диким огнем дыру у себя в голове — Лорд Приливов разворачивается от него и обращается к своему первенцу.
— Давай, Эйликс, расскажи юной леди Дейнерис о подвигах своего деда!
Эйликс Веларион снова опускает голову вниз, упираясь взглядом в утиную ножку в густой бурой подливке, и Эймонд всерьез задумывается, нет ли у мальчишки каких-то серьезных проблем с шеей, неспособной долго удерживать голову. Впрочем, спустя миг тот выпрямляется и, учтиво улыбаясь, начинает рассказывать всем присутствующим о тех сокровищах, что привез Корлис Веларион из своих заморских путешествий, и которые дали название главному залу Высокого Прилива. Кажется — Эймонд не может сказать точно — Лорд Приливов одобрительно кивает, когда его наследник после своего короткого и довольно скомканного рассказа предлагает Дейнерис завтра, при подобающем дневном свете, разумеется, рассмотреть все более подробно. Огромная, прожженная взглядом цепких карих глаз, дыра ненадолго вновь затягивается, и Эймонд за это Эйликсу благодарен.
Ему становится весело только однажды. После четвертой перемены блюд, когда молчание становится почти осязаемым, леди Рейна отчего-то решает обратиться к сестре.
— Бейла, прошу, расскажи нам, как поживает Алин?
Тон у Рейны такой учтивый, что почти тошно. Так не разговаривают с близкими родственниками. Но так, пожалуй, говорят в кругу тех, чье присутствие доставляет неудобство.
Бейла подходит к ответу со всей тщательностью. И честностью.
— А что Алин. — Она пожимает плечами, продолжая спокойно орудовать ножом и вилкой. — Даже не знаю, что и рассказать. История о том, как он прижил сына в одном из Лиссенийских портов подойдет тебе, сестрица?
Рейна ахает. Люцерис не реагирует никак, а он сам даже не старается приложить усилий, чтобы скрыть громкий смех. Эймонду смешно ровно до того момента, как он видит выражение лица Эйликса, смотрящего на Дени. Эймонд переводит взгляд на дочь, и вот тогда вся веселость разом спадает с него, как по волшебству. Что же они делают? Взрослые, мудрые, пережившие войну, которая чуть не унесла жизни вообще всех, кого они любили… А взрослые ли? Прорастившие обиды в сердцах, пестовавшие их не хуже добрых семян, допустившие плевелам стать сильными ростками, колоситься на глазах у собственных детей.
Он кашляет и накрывает руку дочери своей. Вот так, безмолвно — говорить ведь так и не научился. Наверное, и поздно уже, но Дени его дочь… Понимает все без слов.
Ужин заканчивается после этой короткой сцены до нелепого быстро. Прощание и пожелания доброй ночи снова заставляют сжать зубы. Эймонд теряется в доброжелательном тоне Рейны и ее мужа, в снисходительном — теперь без капли злости — взгляде Бейлы, в любопытном взоре жениха собственной дочери. Не так. Не то… Он не может ответить себе на вопрос, что же он делает здесь, хотя ответ, вроде бы, давно знает. Но что-то все же выбивается из стройной картины, которую годами рисовал Малый совет во главе с королевой, много лет назад принявшей решение о браке первенцев ее сына и ее же среднего брата.
Когда в висках начинает стучать совсем уж нестерпимо, Эймонд откланивается. Дени без вопросов берет его под руку и, присев напоследок в реверансе, уходит с ним.
Оказавшись в покоях, Эймонд не торопится лечь в постель — знает, что не уснет. Боль не проходит, грызет голову изнутри, довершая начатое за ужином. Он поднимается с так и не расправленной постели, пьет принесенное слугами вино, плещет в лицо прохладной водой, пытается листать книгу, которая лежит тут же, на письменном столе, а потом вспоминает о лестнице, которую заметил, когда впервые шел к себе. Кажется, она спряталась в простенке в конце коридора. Эймонд не хочет дышать воздухом, Эймонд не хочет смотреть на море в свете луны, Эймонду просто нечего делать. Ему не уснуть.
Он спускается по крутой винтовой лестнице с узкими неудобными ступенями. Почти дойдя до конца, решает, что, наверное, зря не попытался уснуть, но все же выходит наружу, оказываясь в небольшом саду, разбитом на высоком утесе. Сад встречает его яркой, почти полной луной на безоблачном небе, шумом волн далеко внизу и сладким ароматом каких-то незнакомых цветов. Он закрывает глаза и шумно вдыхает пьянящий воздух. Этот райский уголок, раскинувшийся на суровом скалистом острове, напоминает Эймонду о садах Королевской Гавани, и на миг ему кажется, что он дома.
— Это гортензии. Это они так пахнут.
Голос, раздавшийся позади, принадлежит человеку, который вопреки всему свершившемуся и не совершенному за все эти годы, тоже заставляет вспомнить дом.
— Матушка, — продолжает Люцерис, обращаясь к его спине, осекается, но тут же поправляет себя. — Ее милость научила Рейну, еще когда мы были детьми, ухаживать за цветами. На Драконьем Камне это было нелегко, а здесь почва плодородная. Рейна говорит, что скоро у нас здесь будет не хуже, чем в Хайгардене.
Эймонд разворачивается, прерывая неловкую речь Люцериса, и всматривается в его лицо. Да, сейчас это определенно Люцерис. Заросший волосами, бородатый, набравший добрых шестьдесят фунтов и раздавшийся в плечах, перегнавший его в росте, но… все еще Люцерис. Во взгляде его нет больше ни дружеской приязни, ни столь желаемых Эймондом холодности, безразличия или даже злости. Во взгляде его — вопрос. И у Эймонда даже спустя семнадцать лет не появилось ответов.
— Светские разговоры о цветах в час угря, — ерничает он, — какая прелесть, лорд Веларион. Расскажете мне, чему еще ваша матушка обучила вашу жену?
— Люцерис, — говорит Люцерис, игнорируя вопросительную часть Эймондовой речи, и зачем-то делает шаг вперед, к нему. — Оставим церемонии, не ко времени это.
«Ничто у нас не ко времени, — думает Эймонд, — и никогда уже ко времени не будет».
Никто из них не говорит ни слова. Если только нельзя почитать за слова короткие медленные шаги, которые делает вперед Люк. Эймонду нечего бояться здесь, в доме, который скоро станет домом его дочери, а то, что на каждый шаг Люцериса вперед он делает один шаг назад — так это по инерции.
Шагов через пять он упирается спиной в ствол дерева. Совсем не больно, но ощутимо. Хватает для того, чтобы перед глазами заплясали образы прошлого. И ночь тогда была похожей, и предшествовавший ей ужин, и колкие фразы, которыми они перебрасывались, не думая, к чему совсем скоро приведет эта грызня. Даже человек, прижимавший к дереву тогда и сейчас, — один и тот же.
Эймонд вздыхает и запрокидывает голову назад, когда его щеки касается грубая рука. Он смотрит вверх, туда, где кленовые листы кажутся почти черными в слабом холодном свете луны. Нет, вот дерево другое. Чардрев на Дрифтмарке нет.
— Я знал, что ты будешь здесь, Эймонд, я знал, — шепчет Люцерис. — И ты здесь.
Прежде чем вторая рука Люцериса опустится на другую щеку Эймонда, он с силой отталкивает ее. Для Люцериса жест этот становится такой неожиданностью, что он почти падает вправо, но переставляет ноги и удерживает равновесие.
— Ты думаешь, я здесь из-за тебя?
— А из-за кого?
Люцерис хмурится, смотрит исподлобья, и Эймонт ловит себя на мысли, что прежнего мальчишки — напористого, упрямого, идущего до конца даже несмотря на страх, — в этом чужом мужчине все еще много. Даром что высок и бородат, — глаза все те же, что и семнадцать лет назад. Эймонд смотрит в них и самому себе поражается — как, ну как он мог не узнать его!
— Я здесь, чтобы выдать дочь замуж и укрепить наш союз, — зачем-то говорит он, и только сказав, понимает, что звучит так, словно оправдывается. — Твоя мать этого больше всех хочет, между прочим. Должен признать, какие-то крупицы ума все же присутствуют в голове моей старшей сестры.
Люцерис неподобающее высказывание о королеве игнорирует.
— Необходимо ли было для этого прилетать сегодня, никого не предупредив, а, Эймонд? Почему не завтра, вместе со всеми?
— Это было идеей Дени! — огрызается он, делая все в десять раз хуже, ну надо же, решил свалить всю вину на ребенка.
— А прийти сюда ночью тоже было не твоей идеей?
«Мне просто не спалось», — остается несказанным.
— Ты жалок, — вместо этого говорит он. — Посмотри на себя. Почти до седин дожил, а выпрашиваешь моего внимания точно влюбленный юнец. Я здесь не из-за тебя. Я нигде никогда не был из-за тебя. Мир не крутится вокруг тебя. И если твоя мать с малолетства внушала тебе, что ты центр всего, и ты, обзаведясь собственной семьей, все еще не понял, что это совершенно не так, это не моя проблема.
Эймонд вкладывает в эти слова всю злость, выплевывает их, захлебываясь сам, чуть ли не давясь слюной от того, сколь быстро говорит. Это должно подействовать, вот сейчас подействует (ну нельзя же оскорблять королеву совсем безнаказанно), и Люцерис его ударит.
И Люцерис бьет. Но не так, как нужно Эймонду, и не туда.
Он подходит вплотную к нему, без церемоний хватает за грудки и впивается губами в губы. Руки Эймонда начинают жить своей жизнью. Сначала взмывают вверх, а потом опускаются на плечи Люка. Он с силой вцепляется в тонкую ткань и сжимает кулаки так, что скоро та начинает трещать.
Сколько в жизни Эймонда было таких поцелуев — горьких, страстных, запретных — по пальцам одной руки пересчитаешь. Все — с одним и тем же человеком. И все заканчивались одинаково. И этот, понимает он, закончится точно так же. И Люцерис понимает. Он чувствует это по тому, как тот судорожно рвано дышит ему в губы, как льнет ближе, как кусает губу, желая хотя бы с помощью недолгой боли продлить момент, который больше не повторится.
Эймонд отстраняется первым. Как и всегда.
— Люцерис…
Он говорит едва слышно, и чувствует, как тот напрягается в его руках. Эймонд вглядывается в это бледное лицо с печатью подступающей паники и понимает, отчего на самом деле может сломаться Люцерис. Не от злых слов, не от кулака в лицо, не от объявления войны, влекущей за собой неизбежную боль утраты и огромное, как скалистые утесы Дрифтмарка, чувство вины. Нет. И поняв это, Эймонд больше не хочет причинить боль. Но по злой иронии давно все решивших за них жестоких богов делает это.
— Люк, — шепчет он. — Люк.
Лоб Люцериса прорезает глубокая складка. В лунном свете Эймонду чудится, что вместо лица у того идеально вылепленная выбеленная фарфоровая маска. Ударь по такой несильно хотя бы ногтем, и она пойдет трещинами, мелкими сначала, с волос толщиной, а потом все увеличивающимися, удлинняющимися, и скоро — вся неизбежно рассыплется на осколки. Эймонд отводит глаза.
— Люк, — говорит он снова. — Возвращайся к себе. Я улечу поутру. Из столицы приплывут твои младшие братья, и Рейнира тоже обещалась быть.
Он не знает, что сказать еще. Самому бы не рассыпаться, не развалиться, становясь грудой обломков, которые в сорок не соберешь так же легко и просто, как в двадцать. Хотя кому он лжет… И тогда не было легко.
Он убирает руки, так и пролежавшие неловко все это время на чужих плечах. Куда только не смотрит — лишь бы не в лицо.
— Спокойной ночи, — бросает напоследок и уходит.
Поднимаясь по той же лестнице, прячущейся в стене возле его покоев, Эймонд думает, что не уснет, но отключается, едва коснувшись головой подушки.
Утром его будят сразу два звука. Во-первых, кто-то гремит чем-то металлическим совсем рядом с ним. Не открывая глаз, он незаметно тянется к лежащему рядом с ним на постели кинжалу. Схватив его, садится, и тут же отбрасывает орудие от себя — в остывшем камине длинной почерневшей кочергой орудует какой-то мальчишка. Эймонд откидывает одеяло и проходит к окну, откуда доносится второй звук — клекот чужого дракона.
Солнце, он видит, уже полностью показалось из-за горизонта; золотит дорожку на водной глади и бликует расплавленной медью на желтой чешуе королевской драконицы Сиракс.
В замковом дворе шумно и многолюдно. Из своих покоев Эймонду видно прибывших лишь частично, зато хорошо просматриваются корабли, на чьих мачтах развеваются паруса и флаги с красными драконами Таргариенов. Что ж, похоже, улизнуть незамеченным не выйдет. Зато сможет попрощаться с Дени.
— Почему меня никто не разбудил? — гремит Эймонд, отодя от окна и срывая злость на прислужнике.
Мальчишка выглядит не слишком напуганным, когда перестает заниматься камином и поворачивается к нему. Пожимает плечами, а потом и вовсе разводит руки в стороны, продолжая держать кочергу.
— Дак вот, милорд… Бужу.
— Пошел вон!
Эймонд говорит это и в тот же миг забывает о том, что только что был не один. Одевается быстро и шагает по коридору вперед, стараясь не думать об узкой каменной лестнице, спрятавшейся в простенке и ведущей прямиком в сад.
В покоях Дейнерис ожидаемо не оказывается. Дочка находится возле главных ворот, вместе со всеми. Волосы ее убраны в две простые косы, туго увитые мелким жемчугом. Нити такие длинные, что спускаются по спине ниже, доставая почти до подола ее нового платья, серо-розового, как гортензии в лунном свете в саду Высокого Прилива.
— Папа! — Дени раскидывает руки и бросается к нему со всей своей детской непосредственностью, которую пока так и не переросла. Эймонд будет молиться, чтобы она не перерастала ее как можно дольше. Чтобы жила иначе, чем они все.
— Мне нужно улететь сейчас, — говорит он, когда Дейнерис наконец отлипает от него, чуть позже, чем это позволено приличиями.
— Что-то случилось?
— Нет, — уверяет он нахмурившуюся дочь. — Ничего. Дела, как и всегда. Ты уже видела свою мать?
— Да, — кивает Дени, все еще немного настороженная из-за того, что отец не останется на пир в честь помолвки.
— Держись ее, вы здесь на две недели. Королевы тоже не избегай, будь учтива, она расположена к тебе, хоть виделись вы и нечасто. На пиру не танцуй только с Эйликсом. По одному танцу можешь подарить принцам…
— Папа! — перебивает вдруг Дени тихо, но сердито. — Это я и сама все знаю, я не ребенок, а ты не септа, чтобы рассказывать мне, с кем и какие танцы танцевать. Сказал бы лучше, что за срочность. Почему не улетишь завтра?
Эймонд смотрит на нее и не знает, что ответить. Потому что боится? Потому что пока все будут пить за скорый союз, он выйдет в ночной сад, благоухающий сладкими цветами и морской солью? Потому что из сада до его покоев всего двадцать две ступеньки вверх и одна пара карих глаз, смотрящих так, что семнадцать прошедших лет сжимаются в один краткий миг и кажется, что ты снова юн и можешь делать абсолютно все, что захочешь?..
От необходимости что-то говорить спасает шуршание тяжелых юбок справа от них, и Эймонд с дочкой как по команде поворачивают головы на звук. Дейнерис тут же демонстрирует глубокий реверанс, а он склоняет одну только голову, держа спину прямо, как и всегда. Фрейлины, сопровождающие свою королеву, повторяют движение Дени, склоняясь уже перед ними.
— Здравствуй, милая, — говорит Рейнира, не удостаивая его приветствием. — Я рада увидеть тебя после… сколько же лет прошло с нашей прошлой встречи? Года четыре?
— Четыре с половиной, Ваша милость, мне тогда только одиннадцать исполнилось, и вы подарили подарок, — с готовностью отвечает дочь.
— Поразительная память, — восхищается Рейнира и наконец замечает его, коротко кивая.
— Эймонд, мне показалось или ты не останешься на пир?
— Все так. Я как раз шел к Вхагар.
Рейнира смотрит на него пару секунд — недостаточно, чтобы холод затопил полностью ее светлые глаза. Она переводит взгляд на Дени, и тот мигом теплеет, обретая краски и задор давно ушедшей юности.
— Попрощайся с отцом, дорогая, я вынуждена у тебя его украсть, пока он не улетел.
Краем глаза он смотрит, как в сторону ворот уходит Рейнира и еще раз обнимает дочь. Целует ее в светлую макушку, заменяя этим жестом все невысказанные просьбы и пожелания.
Рейнира стоит на скалистом берегу и наблюдает за морем. Здесь, за пределами замковых стен, ветрено, и Эймонд, остановившись в нескольких шагах от нее, завороженно глядит, как ветер треплет золотые кружева на пышных широких рукавах сестриного платья, не предназначенного для полетов.
— Что, теперь все больше путешествуешь морем, дорогая сестра?
— Могу себе позволить, брат. Мне ведь не нужно ничего никому доказывать. И никогда не было нужно.
Последнюю фразу она произносит с легкой улыбкой в голосе. Эймонд не говорит ничего больше, честно признаться, за годы, прошедшие с войны, он успел наговорить минимум на Стену, но Рейнира его почему-то все еще терпит. Преклоняя колена на пару с Дейроном, после того, как до них это сделали дядя Гвейн и мать, он был уверен, что долго в этом новом мире не протянет. Но ушел Гвейн, за ним — мама, а через три года после воцарения Рейниры зимняя горячка забрала и Дейрона. Ни его, ни королеву теперь не берет ничего.
Может быть, поэтому Эймонд еще не на Стене? Может, королеве просто немного скучно?
— Эймонд, — начинает Рейнира, и суровая складка собирается меж ее бровей — в сторону шутки и любезности. — Даже не вздумай настраивать свою дочь против этого брака. Ты знаешь, мы все еще не в полной мере отошли от последствий войны, которая разделила страну надвое. Мы обязаны укреплять власть. Мы обязаны показать народу, что мы едины, сильны и останемся сильны; что кровь дракона будет рождать новых всадников для нашего дома — не для других. Что же касается твоих вероятных отцовских волнений, Эймонд, поверь мне, Эйликс — хороший мальчик… И если я хоть сколько-нибудь понимаю в любовных делах, твоя дочь нравится ему.
Эймонд вздыхает. Чего-чего, а нравоучений он точно не ждал. Вялая мысль о том, чтобы как-то съязвить на тему последней сказанной Рейнирой фразы тонет в том, что она говорит следом.
— Я знаю, что у тебя к моему сыну.
Эймонд холодеет. Застывает ледяной северной глыбой, слушая, как в голове приливными волнами шумит собственная кровь.
— Знаю, как ты его ненавидишь. Ненавидишь давно и сильно.
Он едва не задыхается. Оказывается — не дышал вовсе в ожидании следующих слов Рейниры. Паника почти успела схватить за горло своими цепкими когтями, а потому все, что говорит сестра дальше, вьется туманом вокруг, достигая разума лишь частично. Что-то о том, что их дети должны жить иначе, чем они сами и не знать братоубийственной войны; что их неприязнь и ненависть друг к другу должна закончиться на них.
Эймонд и без нее все понимает. Кажется, он произносит это вслух и довольно резко, потому что Рейнира разворачивается к нему всем телом и смотрит с открытой враждебностью во взгляде, впервые за долгое время столь откровенно обнаженной.
— Не послушаешь меня, испортишь все своей ненавистью — сживу со свету. Ты меня понял, принц Эймонд?
Он молчит всего мгновение, а потом склоняется ближе, так близко, что чувствует аромат ее духов. В какой-то момент губы Эймонда едва не касаются сестриного уха, потому что она под его напором не отступает, о нет, — она вытягивается ему навстречу, выпрямляя спину и задирая подбородок.
— Как раз это я и пытаюсь сейчас сделать, ваша милость. Не испортить все то, что вы с таким трудом выстраивали. Позволите?
Не дожидаясь ответа, он разворачивается и шагает прочь, краем глаза замечая, как спешат к своей королеве фрейлины, до того стоявшие на значительном отдалении.
— Хорошего полета, дорогой брат, надеюсь, шторм не застанет тебя в пути, — бросает Рейнира ему вослед, и Эймонд на ходу разворачивается, склоняясь в глубоком нарочитом поклоне, и, не сбавляя шага, идет в сторону песчаного пляжа, где должна ждать Вхагар.
Замковые ворота все еще распахнуты настежь. Туда-сюда снуют слуги, занося внутрь сундуки с вещами прибывших в Высокий Прилив гостей. В какой-то момент Эймонд замедляется словно против воли, потому что видит в толпе людей знакомую широкую спину, затянутую в темно-синюю парчу. Тот, на кого он смотрит, держит под руку леди-жену и увлеченно что-то рассказывает стоящему перед ними юнцу — Талли, судя по гербу на груди.
Это, верно, проклятое безумие всех Таргариенов течет по его венам, но ему хочется зайти во двор, встать напротив Лорда Приливов, в последний раз заглянуть в его глаза — просто так, без цели, без намека. Но когда Люцерис медленно поворачивает голову, как будто бы чувствуя, что на него пристально смотрят, все, что делает Эймонд, это сбегает. Он спускается вниз быстро, не заботясь ни о валунах, рассыпанных тут и там на узкой тропе, ни о том, как может выглядеть его бегство. Он оставляет этот неприветливый скалистый остров; любимую дочь, которой пришло время стать частью другой семьи; всколыхнувшиеся в сердце чувства, о которых успел забыть; привкус соли на чужих сухих губах, что не должен был никогда пробовать; сладкий аромат лета на пороге зимы и собственные сожаления о том, что никогда не имело шанса сбыться.
Где-то позади — он чувствует это спиной — глядит на него Рейнира, думая, что знает о нем все. Думая, что знает, почему он остановился сейчас и смотрел на ее сына, а потом прибавил шагу, торопясь поскорее покинуть это место.
Эймонд вдыхает глубоко, молясь, чтобы нутро вместе с вездесущей терпкой и жгучей Дрифтмаркской солью заполнила ненависть, о которой так печется сестра-королева. И если только боги будут к нему благосклонны, он будет его ненавидеть. Обязательно будет. Даже если придется вновь этому научиться. А любят…
Любят пускай другие.