Work Text:
***
У мамы был такой большой платок, она еще подвязывала им волосы во время уборки. Дину пришлось не раз использовать его вместо жгута, красный цвет поблек и превратился в еле заметный розовый, но Дин так его и не выбросил. Тогда, после пожара, они вернулись в дом — отец хотел найти хоть что-нибудь уцелевшее в огне. Он серьезно посмотрел на Дина и велел сидеть смирно и присматривать за Сэмми. Дин честно послушался, как вдруг легкий ветерок подхватил и принес мамин платок, тот сразу же запутался в ветках дерева. Дин оставил Сэмми одного всего на секунду, чтобы подбежать и сунуть находку глубоко в карман. Почти все, что отец вытащил из дома, пахло костром и какой-то химией, но, когда Дин подносил платок к лицу и вдыхал, он все еще слышал мамин запах. Дин даже засыпал, крепко намотав платок на кулак, пока однажды не заметил, что тот больше не пахнет мамой, а лишь обычным мальчишеским потом. Но выкинуть так и не смог.
Сложно узнать пулю в расплющенном, закопченном и изменившем цвет куске металла, но это — его память о первом убийстве. Дин и сам не знает, за каким таскает ее повсюду, небрежно перекидывая из сумки в сумку. Но порой, в очередной раз наткнувшись на пулю, Дин садится и вертит ее в руках, а потом, пожав плечами, бросает в сумку до новой встречи.
Дин не знает, значила ли медаль для отца хоть что-нибудь, раз тот отдал ее грызть Сэмми, когда у малыша резались зубы. А потом и вовсе прицепил на брелок для ключей от Импалы. Но Дин помнит, как в детстве, держа в руках отцовское «Пурпурное сердце», он спросил, за что такое дают. Отец скривил губы, словно мама сказала, что на ужин у них капуста или брокколи. А потом ответил: «За то, что забыл, что нет ничего важнее жизни дорогих тебе людей». Тут пришла мама и, положив ладонь на плечо отцу, отправила Дина мыть руки. Несколько лет спустя, после мамы, когда они все время переезжали, Дин увидел медаль на кухонном столе. Он сунул ее в карман, собираясь отдать отцу, а потом закрутился, да так и не вернул. Но отцовские слова запомнил навсегда.
В свои шесть лет Сэм все еще боялся темноты, а еще больше — признаться в своем страхе отцу. Тогда в какой-то из Дакот Дин стащил в придорожном магазине брелок с ярко-зеленой кроличьей лапкой, типичная замануха для туристов. Он подарил ее Сэму, сказав, что получил от шамана в ближайшей резервации и что теперь Сэм может спать спокойно, спокойнее, чем с пушкой под подушкой, спокойнее, чем с сотней миллионов пушек. Было стремно действовать у отца за спиной, да еще выдумывать такую фигню, но широко раскрытые, полные благодарности глаза Сэма и его «Вау, Дин, спасибо!» того стоили. А еще Сэм стал нормально спать ночью, сжимая дурацкую лапку так сильно, что сквозь пальцы торчал зеленый мех. Дин долго считал, что она сгинула во время их многочисленных переездов, но некоторое время спустя, когда Сэм уже уехал в Стэнфорд, он нашел ее в кармане изношенных вдрызг джинсов, завернутую в клочок бумаги, на котором была лишь фраза: «Сладких снов».
Когда
мамы не стало
, Дин не плакал, но и не разговаривал. Он знал, что папа переживает, но было так грустно, что даже слезы и голос куда-то спрятались. А еще, похоже, все взрослые решили, что он их не слышит, раз они говорили папе, когда Дин сидел совсем рядом: «Он маленький. Он забудет, все будет хорошо. Вот увидишь». А папа согласно кивал. Но Дин
решил
: он никогда не забудет. Взяв мамину фотографию, он отчаянно вглядывался в нее, не сводя глаз, запоминая каждую черточку, чтобы потом, когда фото не будет поблизости, он бы мог просто зажмуриться — и увидеть ее лицо. И Дин оказался прав, а они ошибались, потому что он так и не забыл. Не забыл. Ведь и сейчас, двадцать два года спустя, когда он видит ее снова, она выглядит точно такой же, какой он ее помнит.