Work Text:
Он поселился у тетушки Клары пять лет назад. В комнате от прежних жильцов остались блеклые обои в полоску, продавленная кровать, кресло и старенький телевизор.
Он не высказал никаких претензий к обстановке, только метнул убийственный взгляд на случайно проползавшего по стене таракана. Тот покрутился на месте, растерянно шевеля усиками, и метнулся вниз, в щель между плинтусом и стеной. За блеклыми обоями панически зашуршало. Тараканы покидали дом тетушки Клары, чтобы никогда не вернуться назад.
Этой новой стране не было и пятидесяти лет от последнего переворота. Он так и не потрудился узнать ее название.
Иногда по вечерам он смотрел телевизор. На исчерченном помехами экране мелькали взрывы, ракеты, расстрелы заложников, уличные беспорядки и желто-рыжая шевелюра нового американского президента.
— "Возвысившись над всеми царями и над всяким богом"?.. — иногда бормотал он. — Серьезно? Этот?..
Дом тетушки Клары был длинный, приземистый, двухэтажный, на четыре семьи. В угловой комнате жил пожарный Пуповац с женой и дочкой. Пока он пропадал на сменах, его жена мыла лестницы в соседних пятиэтажках. Шестилетняя Желька была предоставлена сама себе. Только она одна нашла подход к угрюмому новому жильцу: болтала о своих детских делах, дарила девчачьи сокровища: фантики, бусинки, розовые резинки — и получала в обмен леденцы.
Последние дни лета выдались облачными и душными. Тетушка Клара возвращалась с рынка, покряхтывая под тяжестью сумок. Жилец с нижнего этажа, старик Ивекович, курил самокрутку на крыльце, собираясь с духом, чтобы спуститься в подвал и посмотреть, наконец, что там с котлом — тетушка Клара уже неделю жаловалась ему, что тот протекает. У его ног стоял пыльный деревянный ящик с инструментами.
Желька высунулась погулять, но во двор не тянуло: войлочное одеяло жары лежало над городом, а с запада, из пыльной серой дали, наползала лиловая туча.
Маленький телевизор на кухне, который работал до позднего вечера, вдруг поперхнулся дневными новостями. Дали прямой эфир, что-то ухнуло, затрещало, взвыли сиренами автомобильные гудки. Ведущая выронила микрофон и пронзительно закричала.
Горячий ветер промчался по улице, вздыбив вялую листву тополей. Пыль на дороге встала столбом, запорошив глаза тетушке Кларе. Она пригнулась, бросилась к дому боком к ветру, тяжело бухая опухшими артритными ногами.
На западе что-то разгоралось недобрым багровым светом. Ветер взвыл сильнее, рванул деревья, ржавые качели во дворе, провода над домом. Что-то загудело, лопнуло, и звук из телевизора оборвался. Красное сияние вставало все выше, отражаясь в конах соседних домов.
— Атомная бонба! — с какой-то зловещей радостью сказал притихшей Жельке старик Ивекович. — Доигрались все-таки, сволочи, чтоб их туда...
И тут небо озарилось ослепительной белой вспышкой. Желька зажмурилась, а когда сморгнула выступившие слезы, прямо над ней, над городом, над небом воздвиглась исполинская сияющая фигура. Она была больше города и больше неба — наверное, ее видели все, во всем мире, поэтому женщина по телевизору так кричала. Фигура была закутана в белое, а в руке у нее был огненный меч.
— Ангел Господень! — ахнула тетушка Клара, роняя сумки, и перекрестилась — по старой привычке, справа налево.
За спиной ангела вставало багровое зарево. Ветер взвизгнул, усилился, с треском ломая тополя, выворачивая столбы.
Тетушка Клара забыла про сумки. Она смотрела в зарево, раскалившее подбрюшье наползающей тучи, и видела горящие города, тайфуны, исполинские волны. Земля под ногами заходила ходуном, на другой стороне улицы треснул асфальт, вывороченные куски полезли в стороны, как отвалы земли, словно его пропахали невидимым плугом. Огромное, страшное, полыхающее катилось на ее город, на ее маленькую, уже почти прожитую жизнь.
— Матушка моя, второе пришествие!
Тетушка Клара никогда не думала, что ей доведется это увидеть. И что это будет так страшно.
С крыльца по лестнице сбежал угрюмый жилец со второго. На секунду остановившись возле ящика с инструментами, он безошибочно выудил оттуда монтировку, и в следующий миг уже был в центре улицы, в облаке клубящейся пыли и завывающего ветра.
— Если ты правда хочешь все здесь уничтожить, — заорал он, запрокинув лицо к страшному багровому небу, — начни с меня!
Старик Ивекович смотрел на белую фигуру, разинув рот, придерживая одной рукой старую кепку. Ей было гораздо меньше пятидесяти лет, но она уже пережила четырех президентов и две войны.
Очередным порывом с крыши соседнего дома сорвало листы жести. Они посыпались вниз, покатились по асфальту, выбивая крошку острыми углами. Желька завизжала.
Свободная рука угрюмого жильца дрогнула, и дом куполом накрыла блаженная тишина. Всего в нескольких шагах бесновался шторм, но до крыльца теперь не доползали даже струйки пыли.
Опомнившись, тетушка Клара схватила Жельку за руку и потащила в дом.
Ангел занес огромный огненный меч.
Полыхнуло так ярко, так пламенно, что люди в ужасе закрыли глаза руками. Но Желька все-таки подсматривала сквозь щелочку между пальцев, а потому только она увидела, как за спиной у жильца развернулись роскошные темные крылья, как он превратился в черный вихрь и исчез.
Ветер выл и рвал клочьями тучи. Шипели и клокотали электрические разряды. Ревущая стихия готова была обрушиться вниз, на землю, и жечь, крушить, возвещая приход того, чего там, внизу, на самом деле никто не желал.
— Михаил! — орал Кроули, его голос сносило ветром. — На этот раз я точно тебя убью!
Первый удар был страшен. Тысячи солнц вспыхнули, как тогда, в начале Творения, но теперь змеиным глазам было больно от их света. Яростный огонь охватил его и швырнул в сторону, прочь с предначертанного пути.
Цепляясь за обрывки клокочущей материи, Кроули подтянулся над бездной. Внизу не было Ада, а над ними, за пределами ревущей бури, не было Неба. Будь он проклят еще тысячу раз, если знал, где окажется, если...
когда...
... проиграет этот последний бой.
Как пламенем, объятый сияющей кольчугой, Михаил встретил удар монтировки, даже не почувствовав его. Это была хорошая монтировка, она много лет служила Ивековичу верой и правдой на стройке, в гараже и на темной улице по дороге из кафича. Но никакая сила не могла превратить ее в оружие, равное по силе огненному мечу, который Господь когда-то поставил у ворот Рая как угрозу и предостережение изгнанным из него людям.
Тучи свивались в воронки, бурлящие молнии клубками катались по краю расползающейся прорехи в ткани бытия. Сейчас она разойдется еще шире, и оттуда потоком хлынут ангелы – вниз, на забытый богами, потрепанный недавней войной город.
Перед глазами плясало холодное пламя Рая. Собрав последние силы, Кроули встал у прорехи, между небом и приютившим его городом, и приготовился принять последний удар.
Но удара все не было.
На востоке полыхнуло голубым. Яркий луч прорезал тучи, высек искры из сияющей кольчуги, и Михаил отпрянул.
— Это мой мир!.. Это мой меч!
Внизу, над замершим в ужасе городом, пошел дождь. Первые капли ударили по развороченному асфальту, прибивая пыль. Желька смотрела из кухонного окна, как в небе сшибаются красные, голубые и зеленые молнии, и разноцветные блики плясали в ее глазах.
Потоки воды стремились вдоль улицы, смывая ужас и напряжение этого часа. Над водосточными желобами в водяной пыли играли крошечные радуги.
В квартале от дома тетушки Клары, за старыми складами, за двумя рядами гаражей, там, где мирно доживала свой век полуразобранная одноколейка, материализовались в высокой траве две человеческие фигуры.
Тучи косо уносило на восток, словно разорванное лоскутное одеяло. Дождь постепенно стихал. Тополя расправили умытые листья. Где-то вдалеке, в притихшей городской роще, кто-то неуверенно зачирикал, и почти сразу его подхватили еще несколько птичьих голосов.
Несколько секунд фигуры стояли, пошатываясь, словно еще не привыкли держать равновесие, не сопротивляясь ударам молний и порывам беснующегося ветра.
Потом они бросились друг к другу в объятия.