Work Text:
Лян Лунци успевает стащить каблуки, расстегнуть платье и протяжно выдохнуть. Там, где тонкие швы вжимались в кожу, бегут тёмные шершавые полоски. Она сползает спиной по двери и вытягивает ноги по холодному кафелю — один есть плюс в богатых людях, не придётся сидеть совсем уж в грязи.
Ещё один — эта дура не пойдёт её сразу искать сюда. Вин-вин, кажется. Ну, по крайней мере до тех пор, пока дверь дальней кабинки не выбивается с такой силой, что впечатывается в стену и крепко так треснет. И дверь, и стена. Хотя, возможно, всё к лучшему и это вин-вин-вин, тройной удар по благотворительному вечеру.
— О, ты этот же… Господи, ну как там тебя… — она машет на парня каблуком своей туфли, туфля сверкает фиолетовой подошвой, парень смотрит на неё в ужасе. Точнее, сначала отряхивается, будто не растрескал дорогобогатый мрамор, потом пытается на ней сфокусироваться, а уже совсем потом — ужас и всё остальное. — Пидорок тримановский ты же?
— Чего, прости? — ужас в глазах дополняется напускным равнодушием в голосе, одно с другим вообще не бьётся, с вопросом, впрочем, тоже. Он промаргивается снова, и плавно складывает ладони за спиной, но как его ногти впиваются в ладонь, когда он сжимает руки в кулаки, она заметить успевает.
— Ну этот, — она корчит очень задумчивое лицо и чешет бритый затылок — наращённые ногти и цепочки в них даже не путаются в прядях, которые лак так и не взял. Почему-то сегодня тётушке понадобилось, чтобы она выглядела не как обычно, а напускно-красиво. Зачем — одной ей и известно. Впрочем, ноготочки Лян Лунци нравятся. Обломаются, правда, при первом же превращении или неудачном ударе, но сегодня она драться как минимум — ещё не начала, как максимум — всё-таки не планировала. — “Всем было понятно, что мне нравится, когда меня в жопу ебут, поэтому папа сео нашёл мне девчонку”. Это же ты?
Он улыбается — неискреннее, противно, натянуто. Очень красиво, конечно, но смотреть мерзко. Кивает ей легонько своей блондинистой головой — прикольно, наверное, когда тебе народ накомменчивает в фомотоке такие светлые волосы, ей вот до сих пор приходится бошку жечь осветлителем, когда корни отрастают. Он разворачивается и начинает мыть руки — отвратительно белый костюм сверкает золотыми обвязками и открытой спиной.
Когда Лян Лунци сегодня замечает, как он себя ведёт рядом с Шанг Дэ и как Шанг Дэ его за эту спину трогает, хочется проблеваться. Возможно, поэтому пацан и здесь. Ещё, возможно, потому, что она его ни разу за два часа с пустым бокалом не видела. С другой стороны, он сам такой противный, что проблеваться впору обоим, стоят друг друга. С третьей стороны, ей как будто бы похуй. С четвёртой — вроде и немножко приятно, что возможно с кем-то можно будет попиздеть про славный опыт работы в большой геройской корпорации.
— Ты ошиблась дверью, — говорит он, будто разговора до не случилось вообще. Будто она зашла только что и это их первая интеракция. Такой смешной. Видимо, никакого попиздеть. Как-то даже обидно становится. — Женский туалет дальше по коридору.
— Я не ошиблась. Несмотря на то, что пишут в новостях, я не только в ебальники давать умею, читать тоже, — она шлёпает босыми ногами по полу и усаживается на раковину рядом с ним. Рядом их контраст становится ещё более смешным — он на её фоне бледный-бледный, со стеной сливается. На руках и спине — ни единого шрама, на лице — золотая подводка, длиннющие белые ресницы, огромные тёмные зрачки в голубых глазах и ювелирно падающие на лоб прядки.
Стоп, чего?
— Ты на всех галах долбишь в туалете или эта просто особенная?
Он вытаращивается на неё оскорблёнными оленьими глазами, затем эти же глаза устало промывает холодной водой. Когда он пытается уйти, Лян Лунци, разумеется, выставляет между ним и дверью свою небритую ногу. Теперь он смотрит с нескрываемым отвращением — сначала на ногу, потом на неё саму. Она, наконец-то вспомнив как его зовут, выдаёт протяжное "о-о-о-о-о", складывает пальцы в пистолетики, делает в его сторону пиф-паф и проговаривает это его “найс” на театральном выдохе.
— Мне надо тут минут пять-десять отсидеться, — она двигает его ногой в противоположную от двери сторону. — Так что тебе придётся тоже. А то мне скучно будет.
— Не знаю, как всё устроено у вас в “Майти Глори”, — и Найс разве что не кислотой плюётся, когда говорит название её компании, — но мне расписание галы выдали, и сейчас будут вручать геройские награды. И нам обоим надо там быть.
— Да, одну из них будут вручать мне, — она фыркает и громко шмыгает ломанным-переломанным носом. — Именно поэтому мы с тобой здесь.
— Я ухожу, — и он выдёргивает салфетку из настенной держалки и через неё отодвигает от себя её ногу. Припизднутый не то слово.
— А то что? — она говорит ему уже в затылок, спрыгивая с раковины и наклоняясь вправо-влево, чтобы размять затёкшую спину, а потом топает к двери, подныривая к Найсу из-под левого бока. — Папочка сео не позовёт трахаться после?
Он останавливается и жуёт изнутри свою щёку. Явно прокусывает. Потом опускает голову и смотрит на неё сверху вниз. Так смотрит, будто они в церкви, он очень верующий, а она только что показала всем посреди службы сиськи и крикнула что-то про сатану. Жизненная правда в том, что они в мужском толчке, мальчик — на кокаине, а она, возможно, всё-таки подраться планировала — просто на каком-то глубоком подсознательном уровне.
— Если ты будешь так реагировать на любые выкрики в свою сторону, — она встаёт между ним и дверью и перекидывает завязки его костюма обратно ему за спину и тыкает его пальцем в грудь. — То образ славного мальчика работать не будет.
— Если ты будешь так много открывать рот… — Найс сжимает её руку так сильно, что это пускает светящийся импульс по коже. — То госпожа Йен Мо останется без своей псины.
Она откидывает голову чуть назад — если бы осталась на каблуках, была бы, кажется, выше — смеётся от предвкушения и резким выпадом перекидывает Найса через себя, впечатывая его в пол с глухим стуком головы об плитку. Хрустальная люстра — в туалете, сука, в туалете! — отвечает перезвоном разного размера кристалликов, и пока Найс откашливается, она садится на него сверху — ноги по его бокам до предела натягивают юбку. На её предплечье, там, где недавно была его ладонь, начинает наливаться яркий синяк.
— Такой ты, конечно… Убила бы прямо на месте, — она ведёт ногтями по вырезу на его груди и давит. Недостаточно сильно, чтобы пошла кровь, но достаточно, чтобы было ощущение, что ещё немного, что хоть одно резкое или неправильно движение и пойдёт. — Но мне сказали ещё хотя бы два-три дня не творить ничего совсем тюремного, понимаешь?
Найс смирно лежит под ней, дышит отрывисто, смотрит в потолок. За неимением другого места, его руки оказываются на её ногах, пальцы скользят по шёлку. Встать Найс не пытается, сбросить её с себя тоже.
— Въебал бы хоть в ответ, я не знаю. — Лян Лунци морщится и цепляет золотые края его рубашки. — Или поцеловал. Или ещё что-то задорное. А то погавкал, а теперь лежишь деревом. Фу.
Найс переводит взгляд на неё из-под полуприкрытых глаз, его ладони сжимаются на её юбке. Вздыхает снова — уже спокойнее, глубокий вдох, медленный выдох.
— Ничего не хочу, — шепчет Найс, и это самый спокойный голос, который она за сегодня от него слышала. — Так что делай что собиралась и проваливай.
— Ужас какой, — она обхватывает его лицо рукой, кожа под её сухими руками ощущается как свежий мягкий снег. Для него, наверное, всё равно что наждачка. — Я думала, у нас с тобой что-то общее, но это как-то совсем жалко.
Откуда-то снизу потихоньку начинают играть фанфары. Лян Лунци его отпускает и похлопывает его по щеке — несильно, но так, чтобы было неприятно.
— Такой красивый и зачем, — она разочарованно вздыхает, поднимается, переступает через него — ногой, разумеется, по животу — и идёт мочить руки, чтобы выправить повалившийся ирокез. — Если перестанешь быть размазнёй, то зови.
Они встречаются глазами через зеркало — взгляд Найса злющий, но через секунду на его лице снова эта журнальная улыбка, и дверь, когда он выходит, закрывается почти беззвучно.