Work Text:
— Мы всё надеялись, что ты вернёшься. Не только я, семпай! Все!
И на этом разговор заканчивается — старик Хибино там, в Токио, как-то подозрительно хлюпает, Рено мгновенно тушуется и сворачивает лавочку бубнящим "Ты сообщения почитай хоть, семпай", и всё, и звенящая тишина в палате. Телефон возвращается Ихару в руки, Ихару механическим движением кидает его на свою койку.
А сам — сам остаётся сидеть на кровати Рено. Она стоит у окна, прямо под солнечными лучами, и она узкая. Никогда раньше Ихару об этом не задумывался; очевидно, последнее, о чём ты думаешь, попав в отряд обороны, — ширина коек. В казармах вроде такие же, и десять минут назад он умудрялся валяться на своей собственной больничной койке, какой бы узкой она ни была.
Но если сидеть вдвоём — узковаты здешние кровати, да. Тесно. Неудобно. Ихару продолжает сидеть вплотную к ногам Рено. Молча.
Сидеть молча — тоже не очень-то удобно. Вроде раз уж ты тут, так говори? И говорить Ихару не привыкать, сидеть молча по его мнению — дурацкое весьма занятие. Но как будто если трещать, как обычно, то логично и пересесть к себе на новую болтовню, а Рено оставить в покое. А это, вообще-то, у Ихару самый слабый навык, самый худший — оставлять Рено в покое. Самый слабый и совсем не тренированный.
— Я рад, что старикан наконец прорезался, — говорит Ихару и мгновенно впадает в раж. Поток сознания обрушивается на него сам по себе и тут же требует выхода наружу. — Но, эй, слушай, а ты чего ему не сказал про себя-то? Старик Хибино — он же, ну, семпай твой, и вообще ему небось круто узнать, что ты можешь и так, и эдак, и вообще ты теперь номерной.
По привычке он толкает Рено кулаком в плечо. Тут же вспыхивают костяшки: свежим ссадинам мягкий хлопок тонкой больничной пижамы сейчас как жёсткий грунт. А у Рено небось болит каждый сустав и каждая кость, он же и вправду так, эдак…
А, да и ладно, а и какая разница! Отказываться от тычков Ихару не будет. Ещё успеет намучаться от формальностей. Или в Токио вернутся, обратно в свой отряд, а там что? А там все.
И никакого уже "мы с тобой, Ичикава Рено, тут вдвоём, совсем вдвоём".
Толкает — ещё. Пока время есть.
— И сам старикан не спросил, хули ты делаешь на больничной койке! —- ругается Ихару. И как бы незаметно, как бы сам собой умудряется уместиться на кровати Рено поплотнее: поджимает одну ногу под себя, коленкой упирается ему в бедро, другой ногой болтает в воздухе на каждом слове. Нормально. Удобно.
Может, на самом деле если правильно усесться, то на узком и удобнее, чем на широком?
— Я думаю, он и так знает. — Рено сгибает одну коленку, обхватывает её руками и улыбается. — Ему рассказывали. Там же вокруг... все.
Кикору, и лейтенант, и капитан Аширо, и вся база дирекции, и первый отряд — столько там всех и вся осталось в Токио, позади, пока они тут. Вдвоём. Нет, у них и капитан хороший, и сослуживцы нормальные, но всё равно вдвоём. Вернуться будет здорово, но Ихару ценит то, что есть. Рено ж, небось, тоже ценит? Вроде он не дурак, просто сумасшедший. Должен бы ценить.
Кожа на ноге теплеет там, где она соприкасается с ногой Рено — через пижаму, одеяло и ещё одну пижаму.
Странное это что-то, не похоже ни на жжение от антисептика, ни на вспышку боли от неудачного жеста. Как будто внутри растекается что-то горючее — как бензин, спичку поднеси и полыхнёт. Спички нет, скомканный разговор есть. Поэтому не жарко, а тепло.
— Но ты сам не рассказал, что ты сделал! — возмущённо вскрикивает Ихару. — И он не знает... ну, всё-то откуда знать старику? Только от тебя и мог бы услышать. Кто ж ещё знает всё, кроме тебя?
— Да, всё семпай не знает.
Рено покладистый, он легко соглашается. А дальше ничего не говорит, дальше отворачивается к окну. "Эй, и дальше-то что?", — хочет сказать Ихару. — "Ты продолжай, ты что сказать-то пытаешься?".
И потрясти для пущей убедительности. Ну и что, что нога сломана, на рёбрах трещины и какой-то там ещё длинный список повреждений от монотонного доктора? Ихару не помнит. Про себя ещё хуже помнит, правда; повреждения на Рено он видел глазами, воочию, и горбом своим чувствовал, пока тащил, а на себе-то особо и не разглядишь. От доктора и вовсе мимо ушей всё пропустил, не до того было.
Рено бормочет себе под нос, ковыряя пальцами одеяло. Ихару изворачивается — и не тесно почти, как приноровишься — и напрягает уши, и слышит:
— Я не уверен, что знаю всё. Наверное, на самом деле целое всё, от начала и до конца, знает только Ихару-кун.
В голове зажигается огромный восклицательный знак, ярче Токийской башни и новогодней ёлки. А ведь правда! Так и есть! Рено сумасшедший, но не дурак — со всеми вытекающими.
Ихару восторженно вскидывает руки вверх, разводит ими в стороны — в поясницу словно прилетает атака капитанши Аширо, по спине несётся электрический разряд силой во всю атомную электростанцию, но это ерунда. Пройдёт.
— Да! Точно! Я-то бы рассказал! И как тебя с первой пробы увезли, и как ты потом... Я могу! Всё помню. И какой ты тяжёлый, зараза, ну я вроде знал раньше тоже, но понимаешь? По-другому.
Рено слушает. Кивает. Пока он слушает, хочется говорить ещё, и весь этот набор странных чувств — бензин по венам, электроды в позвонках, поясница как после капитанского выстрела — немножко успокаивается. Ихару нравится, что Рено слушает. Пусть запоминает, чёртов гений. Проклятущий засранец. Столько всего произошло — а он и рта не раскрыл о себе.
— Ихару-кун, — произносит Рено, когда он останавливается отдышаться. Имя перекатывается у него на языке мягко и размеренно. — Когда всё закончится… может быть, мы сходим куда-нибудь?
Вот это, понимает Ихару, вот это та самая спичка. Зажигалка. Целый факел, поднесённый к бензобаку, который он из себя представляет. И почему так? А, ладно. Необязательно сразу понимать. Иногда вообще необязательно понимать, надо просто знать, как и что правильно.
Следуя безошибочной интуиции, Ихару поступает абсолютно правильно: пересаживается с краешка больничной койки прямо к Рено, сбоку, плечом к плечу. Рено теснится? Нет? Неважно, не сейчас, так скоро найдут способ усесться удобно. Ихару всяко хорошо.
— Нет!
На всякий случай Ихару закидывает руку ему на плечо — чтоб не вздумал сбежать. У Рено напрягается плечо, и довольный тем, как подловил, Ихару изо всех сил сжимает его ладонью.
— Потому что ведь ничего не закончится, — восклицает он на всю палату и для пущего драматизма проводит в воздухе полукруг навроде радуги. Ярко, конечно, не выйдет, но в голос-то эмоций добавил, сойдёт, Рено поймёт.
— Как так?
— Ну, ты подумай. Победим девятого, да. Но кайдзю же никуда не денутся. Оборону не распустят, нас по домам не отправят. Когда мы победим девятого, начнётся что-нибудь другое, может быть, — Ихару азартно сжимает кулак, до хруста, и бьёт воздух впереди себя, как тех будущих противников, — повеселее. Это мы сейчас все перепуганные, оно и ясно, но так-то бить кайдзю в отряде обороны Японии — весело! Нет, может, их всех победят когда-нибудь, но ничего при нас не закончится, Ичикава Рено. Так что если ты собираешься пойти со мной куда-нибудь только, когда мы станем старыми, что твой семпай…
Посередине вдохновенной речи Рено кладёт ему руки на плечи, разворачивает к себе и впечатывается губами в губы.
Так врасплох застаёт, что несколько секунд Ихару ещё пытается разговаривать, а не целоваться.
Потом перестаёт.