Work Text:
***
Изуку протягивает руку, и что-то в Кацуки необратимо ломается. Он понимает, что, что бы ни делал, никогда не сумеет его защитить, не заперев в клетке. Безумие Изуку — врожденное и неистощимое. А если Кацуки не может защитить его, считай, не может никого.
Поэтому Кацуки решает, что защитит хотя бы себя. Станет самым сильным, чтобы никому и никогда не пришлось брать ответственность за его жизнь. Как Всемогущий.
Он не успевает. Прогресс постепенный, требует обстоятельных усилий и времени, но Изуку всегда, сам по себе, на два широких шага впереди — и становится жертвой слабости Кацуки.
Изуку должен был дождаться его, хотя бы оглянуться. Но он все так же немилосерден.
Всемогущий спасает обоих. Из-за него все началось, и из-за него же связь крепнет. Кацуки всеми силами отрицает ее, пока это не стало правдой.
Ради всего святого, он школьник, он может слепо надеяться на справедливость и пощаду!
Но Кацуки не тупой. Он совершенно один, и если он не поторопится, то Изуку лишит его права распоряжаться собственной жизнью.
Изуку становится сильнее, но это его не лечит. Он получает свой билет в один конец, Кацуки нервно смеется и не плачет.
Он в шаге от того, чтобы убить Изуку своими руками.
Когда Кацуки узнает, что в этом виноват Всемогущий, он готов начать его презирать, но чувство вины за свою слабость перевешивает. Пока что.
Так или иначе, он работает на износ, но все равно проигрывает. Он — обуза.
Что-то должно быть не так, пора это признать.
Когда Кацуки подставляется под удар за Изуку, внутри него что-то огромное с тяжелым, гулким щелчком встает на место. Он чувствует себя пустотой, и потому чувствует всесильным. Кацуки знает, что отныне готов расстаться с жизнью в любой момент без сожалений.
Вот, значит, как.
Тело не «дергается само», как любят повторять герои. Просто теперь оно подчиняется совершенной логике долга: смерти больше нет.
То же знание, Кацуки уверен, заставляет Изуку рваться в бой. С одной лишь разницей: Изуку постоянно плачет. Словно знание это, как опухоль, было насильно втиснуто в его неподготовленный рассудок и так и не стало его в полной мере.
Очередное доказательство, что Изуку — непригоден. Горевать о том, что не можешь не быть собой — это какой круг ада?
Тем не менее, он все еще здесь. И теперь Кацуки знает, что должен делать.
Я знаю, что ты знаешь, что я знаю.
Изуку, конечно же, плачет. А Кацуки хотелось бы, чтобы он им гордился. Он ведь наконец приобрел то же, им теперь о стольком нужно поговорить…
Но лишь раз дотронувшись кончиками пальцев, Кацуки снова хватает воздух. Улицы проглатывают Изуку, и он растворяется в них липким, горючим стыдом.
Это даже смешно.
Кацуки впервые в жизни на полном серьезе молится. Не потому, что исчерпал свои силы, а потому что действительно готов на все.
То, что на поле боя примиряет с собственной смертью, в привязанности обнажает непревзойденную жестокость. Жалость и прощение. Это так правильно. Жизнь, как она есть. Пахнет слезами, лихорадкой и гарью.
Когда Кацуки обнимает Изуку, чтобы привязать к земле и к себе крепче, он понимает, что теперь у него лишь два пути: сойти с ума или сдохнуть.
Происходит, вроде, и то, и другое.
Кацуки умирает с именем на губах — и воскресает с несгибаемой волей уподобиться.
Жизнь дает — и забирает.
На этот раз не Изуку ускользает, а сама земля уходит из-под ног.
Изуку не плачет, но плачет Кацуки и задается целью втащить Изуку обратно в их личный Лимб.
Ему больше не страшно: Изуку должен трахаться со смертью, а не задыхаться в безопасности. Он обречен на это с рождения.
Кацуки взрывает землю, чтобы связать их еще одним долгом, выжечь, наконец, весь его стыд и, может, стать последним, кто поцелует его.
Возвращение Изуку пропитано запахами машинной смазки и горящей плоти.
Кацуки бьет кулаком в шрам на груди и берет на себя ответственность за все его слезы. Объясняет, показывает, что на самом деле значит, когда смерти больше нет, потому что никто до сих пор этого не сделал, идиоты. А потом запирает клетку изнутри и выбрасывает ключ.
Вместе они — сильнейший дуэт героев из когда-либо живших, бессмертные. В погребальных масках из общей крови, слез и нитроглицерина.
И никто не может их догнать или спасти.
Этот мир всегда был предназначен лишь для двоих.
***