Work Text:
- Вот так, Пётр Романыч, будете у нас заправским генералом, ни одна собака не подкопается, - с расстановкой произнёс Безсонов и, лучезарно улыбаясь, начал прилаживать большие, пушистые усы поверх родных, щукинских.
Неосторожным движением он невольно коснулся губ, едва не отдёрнул руку и испуганно взглянул на Щукина. Сердце остановилось, а потом забилось часто-часто…
Через две секунды, опомнился и медленно, задумчиво начал поглаживать место над верхней губой Петра Романовича, с лёгким нажимом, чтобы усы точно приклеились.
Щукин едва заметно вдохнул, да так и замер, будто остекленев. Затаив дыхание, он блеснул глазами на Николая и боялся пошевелится, даже выдохнуть. Лёгкие, приятно покалывающие мурашки рассыпались по всему телу до кончиков пальцев, и Щукин понял, что сейчас взлетит. Образно. Говоря.
Так они и стояли, уставившись друг на друга, пока Безсонов не опустил глаза, снова испугавшись, но теперь уже полыхающего огня ставших почти чёрными глаз.
Щукин отмер.
- Оставьте, я сам, - он грубовато оттолкнул руку Безсонова, быстро отвернувшись наклонил голову и стал судорожно тереть искусственные усы костяшками пальцев, будто пытаясь разогнать странные, пугающие ощущения. Спустя несколько секунд, закончив эти манипуляции, детектив с шумным выдохом повернулся к юному напарнику. Безсонов с удивлением на лице все так же, не моргая, смотрел на Петра Романовича. Его наглаженная белоснежная рубашка и жилет часто вздымались, предательски выдавая своего владельца.
- Что?! - чуть не с вызовом спросил Щукин.
- Н.. ни… чего, Пётр Романович. Отлично приклеили, - зарумянился Безсонов.
- Со своими бы не отодрать потом, а то буду как выдра общипанная, – проворчал Щукин, отвёл глаза и засуетился, перекладывая по столу бумажки.
- Пётр Романыч… я…, - начал было Николай, сам не зная, что хотел сказать, и зачем вообще это все, этот мир, эти люди, эта операция, будь она неладна… когда рядом он. Он – лучший, самый дорогой друг, который каждым своим движением, взглядом, ворчанием, прибаутками приводит в трепет…
- Молчите!.. - выдавил из себя Щукин, - Николай… Валерьяныч… не доводите до греха, - почти прохрипел сыщик. Взмахнул руками и на пол полетели склянки - вдребезги, какие-то колбочки, запорхали страницы дела, и даже неведомо как оказавшийся на столе ланцет, звонко задребезжал на полу. В общей комнате замолчали. Щукин снова громко выдохнул: “Да чтоб тебя…” и вылетел из прозекторской громко хлопнув дверью. Донеслось смутное: “Мальчишка! Дурак! Совсем мальчишка! Твою ж маман…”
Граббе, Мальцев и Евсей Ардалионович с бумагами в руках, застыли, изумленно провожая глазами стремительно удаляющегося Щукина в больших, пышных усах.