Work Text:
Гроза уходила. Черно-синее облако висело над морем, притихшим и исчезнувшим в быстро наступившем сумраке, тёплый солёный ветер доносил редкие капли, с шорохом насекомого шлепающиеся то тут, то там, однако голубые и розовые молнии над вулканами-островами блестали реже, а гром не ударял, - рокотал лениво, долго перекатываясь, затихая.
На веранде ресторана осталось немного посетителей, и Наташа было попросила счет, боясь, что начнётся ливень, обратящий рекой каменистую дорогу до виллы, в которой они с Еленой жили, но затем осталась, заворожённая видом морской грозы. Дождь благосклонно не явился: родился и пролился в море; чувствовалось впрочем, что ненастье накроет городишко к ночи. Наташа, затаившись в уголке веранды, расслабленно обратилась к открытому, невидимому горизонту. Высвечиваемые ветвистыми молниями, там вставали хребты и пики облаков. В голове Наташи от созерцания мимолетной буйной красоты рождалось предчуствие счастья, в котором, как и всегда, мягко угадывался особенный женский образ... Сладкое чувство разлилось в груди, стоило Наташе ясно подумать о Елене. Вернуться в ночи на виллу, пустующую по отъезду Елены (пространство, полное невидимого присутствия: помнишь, тут Елена положила книгу, а тут поставила цветы в вазу) стоило только для того, чтобы засесть за стихи. Полностью посвятиться приятной свежести, наполняющей мысли.
Предпочитая любить осторожно и тихо, Наташа не чувствовала несчастья. Это была первая настоящая любовь, и Наташа знала (сердечным знанием) что Елена любит в ответ единственно. Они не спешили, предназначась друг-другу бессловесно. Если Елена физически имела дистанцию, нехотя берясь за задания Валентины, с которой у неё ранее был заключён контракт на пять лет, то Наташа, отдалённая от дел, не представляла иных важных интересов, кроме проживания счастливой любви к Елене, написания стихов, наблюдений за природой и занятий философией. Они кочевали, сначала по привычке часто, но со временем обживаясь на подольше, и Наташа всегда оставалась там, куда Елена должна была вернуться, ожидая её в неизменной преданности, - так же, как в тихие долгие дни безмолвия терпеливо ждала бы новосплетенного ежевично-колкого венка Музы.
Задумчивые звуки саксофона долетали из ресторанной залы, сплетаясь с шорохами ветра, ворчанием грома и нарастающим звоном цикад. Допивая мартини, Наташа наконец подумала уходить. До виллы было около получаса быстрым шагом, - и больше часа, если идти медленно, останавливаясь, чтобы поглазеть на ночь и море. Она знала, что на ходу стихи выстраиваются как подначеные, и в радостном предвкушении мысленно проделывала знакомый путь, кончающийся у письменного стола спальни - совершенно крошечной в мыслях, но содержащей Елену реальных размеров, отчего та доставала макушкой до потолка (таким всегда покажется лежащему на постели стоящий над ним человек). Альбом в простой обложке - вместилище возлелеянных и позабытых стихов, несколько опресненных прозой - светился золотом.
Ах, это чувство приятного стеснения слов в голове, когда слова несутся, напирают, как волны. Наташа уж не была на берегу реальности. Исчезла веранда ресторана, редкие посетители, недопитый мартини, и лишь грозовая даль ещё существовала, но и та преобразовывалась, ложилась на бумагу мысли.
Наташа машинально рассчиталась, блуждая рассеянной улыбкой, и быстро вышла прочь. Ноги сами несли её. В беспечной ярости грозы рождалась будущая нега. Мир спал, но в темноте ночи... Иначе? Так ярче память солнца в темноте ночи. Таратата. Тиритити. Мир спал, поникнув перед бурей.
Уже на узкой нижней лестнице ресторана кто-то возник прямо перед Наташей. Она уклонилась, подняла глаза, - однако её крепко обхватили поперёк: прижавшись, удерживая. Тёплый и знакомый женский запах окружил Наташу раньше, чем она успела бы сильно рвануться. Наташа сдалась, не думая. Горячие ладони крепко держали её под лопатками, и она чувствовала, как быстро бьётся сердце напротив. Более ничего не ощущала Наташа в мире, и даже океан стихов в голове разом утих.
- Я приехала на виллу около пяти. И звонила, - проговорила Елена с укором. - Но у тебя отключён телефон. Я подумала, не случилось ли чего.
- Всё в порядке. Ты же знаешь, тут всегда перебои со связью в грозу.
- Хорошо, что есть маячок. Правда? Но я всё же боялась... Особенно, что застану тебя наедине с черноглазой красоткой.
Они отступили друг от друга. В желтоватом полумраке неверного освещения Наташа прекрасно разглядела платье, в какое была одета Елена. (Каждый раз невозможно было не отметить, с какой лёгкостью и вкусом Елена выбирает одежду). Длинное, тёмно-зелёное, с открытыми плечами, платье бы выглядело простым, если бы не общий, несколько небрежный и разгорячённый вид Елены. Хоть Елена и улыбалась, не скрывая радости встречи, ноздри её подрагивали, будто она к чему-то принюхивалась, а глаза блестали, полные возбужденных, почти гневных искр. Большая молния вдруг полыхнула рядом, - и тут же серовато отразилась в этих глазах, улеглась на дне... Наташе, её тайному низменному удовольствию, была приятна небольшая природная ревность, какую могла проявить к ней Елена; особенно же с тем, что опасения не имели под собой оснований.
- Всю неделю я лишь бродила, любовалась летом, купалась в море и сочиняла, - сказала Наташа мягко, спеша всё же успокоить ревность, а не раздражить. - Иных занятий я не имела. Ни одной черноглазой красотки, если не считать грозы.
- Ха-а. Я тебе завидую. Замечательно быть официально мёртвой. У мира нет ожиданий.
Ответ Елены прозвучал колко, но она имела право на резкость. Напряжение первых мгновений встречи спало, и на её обычно ясном, живом лице проявлялась тень усталости. Наташа представила несущуюся в наступающей грозовой тьме по тропинке между каменистыми уступами фигурку в зелёном платье, подгоняемую распалёнными нервами, и сердце Наташи болезненно-нежно сжалось.
- Собственные ожидания всё же никуда не исчезают. А они, если подумать, куда сложнее, глубже и требовательнее внешних ожиданий, - проговорила она и осторожно потянулась, чтобы приобнять Елену; Елена подалась сама.
- Прости меня, - продолжила Наташа. - Мне нужно было подумать о том, что ты можешь вернуться сегодня. Стоило дождаться тебя на вилле. Я в последнее время немного летаю в облаках...
- Оставь, - мягко оборвала Елена. Она устало потёрла лоб пальцем, будто силясь вызвать воспоминание, а потом продолжила: - Это мне нужно было сообщить точный день приезда. Или не поддаваться уставшей катастрофичной голове. Я не спала трое суток из-за чёртовой Валентины, и было бы больше толку остаться отдыхать. Но я почему-то твёрдо решила в моменте, что отправлюсь на поиски. И не знаю, чего боялась больше, на что злилась: представляя тебя в беде, - или на свидании.
- Судя по платью, ты решила быть во всеоружии на случай последнего.
- Ну, пистолет тоже есть. И граната.
Наташа тихонько рассмеялась. Ей пришлось откинуться плечом о стену, придерживая опирающуюся Елену.
- Если хочешь поесть, мы можем вернуться в ресторан. Время ужина вышло, но как можно отказать в еде красивой женщине с пистолетом и гранатой?
- Нет-нет... Нет. Я хочу добраться до дома раньше дождя. Смотри, тучи наплывают. Над нами ни одной звезды.
Действительно, они замерли в круге света, полном мелькающих теней, однако вдоль улочки, сбегавшей от ресторана к морю, плыла чернота ненастной южной ночи. Зажигались красные, зеленоватые, жёлтые огни в домах. Редкие фонари перемигивались друг с другом, - не освещая бликами ночь, а делая её непрогляднее. По крышам, не задерживаясь для ласкового поцелуя, стремясь выше, в скалистые уступы, пробегал свежий и влажный ветер, играл флюгерами, бумажно шептался с цикадами в кронах лимонных деревьев, олив, пальм.
- Пойдём, - вновь сказала Елена, отступая из света в темноту и не размыкая рук; Наташа, утягиваемая, без сопротивления шагнула вслед.
Там, где Наташа любила тихо, счастливо, любовь Елены всегда была иного рода; молодой вулкан, едва поднявшийся над морем, укрытый нарождающимися облаками, остывающий, но рокочущий, требующий справедливого внимания. Красота, какой не боятся лишь птицы и дикие маки, что расцветают по весне на обильных вулканических пеплах, ещё не принявших вполне образа действительной почвы.
Известно: если бы Наташе выпало принять жизнь цветка, она стала бы красно-зелёным маком, чтобы целовать любимый свой вулкан и любоваться морскими грозами; если бы ей выпало родиться птицей, то...
- Ты была бы пеликаном, - назначала судьбу Елена. Ей нравились пеликаны, особенно - их большие клювы. И Наташа соглашалась, не сомневаясь в прекрасности выбора (сомневаясь только в клюве), и собственные розовые, как тучки на закате, представления, например, о Наташе-фламинго, покорно исчезали. Белым хохлатым пеликаном Наташа расхаживала у подножия вулкана среди чёрных глазков маков, щелкала клювом с кожаным мешком, полным рыбы, и оставляла треугольные, похожие на древние рисунки луков, следы. Такова уж есть любовь.
Дорога шла по улочке, теснота и темнота которой располагала к объятиям. Елена сцепила руки на груди, но даже и при ровной ходьбе в горку всё же будто несколько откидывалась, опираясь спиной или плечом на Наташу. Наташа же обнимала талию Елены обеими руками, подстроившись под шаг. Со стороны случайный прохожий мог принять их, имеющих в пятнах редких фонарей одну длинную тень на двоих, за цельного человека. Как цельный человек, они молчали и дышали в унисон. На повороте от мощеной улицы нужно было подняться по узкой лестнице и очутиться на одной из тех каменных полудиких дорожек, какими могут похвастаться скалы, вставшие над морем, но тысячи лет уже обжитые людьми. Мелкий камень вразнобой зашуршал под подошвами, когда цельный человек вдруг распался на две абсолютные фигуры, впрочем, ещё соединённые кончиками пальцев.
Ночь заполняла всё, как налитая в сосуд мира. Однако светлые тёплые скалы испускали тайное сияние, отражавшееся рубашкой Наташи, волосами Елены; глазами. Наташа смотрела на Елену, Елена смотрела в ответ, - четыре звезды из ковша Большой Медведицы составляли вечный четырёхугольник, потерявший хвост в плоскости иного блеска: вспышках зарниц, танцах светлячков.
Они молчали, поднимались выше, минуя приметные большие камни, заросли дикой розы, одинокие деревья, полные шёпота. Городок с разлитыми огнями оставался внизу, постепенно собираясь бутоном посреди великого и чёрного, не имеющего краёв и легко делающего их, крошечных, частью себя.
- Так красиво, - тихо сказала Елена, - даже в полной темноте. Особенно, наверное, в темноте. Я не вижу физически, но перед внутренним взором мне открывается красота. Я ощущаю её всем телом. Море, вулканы в дымке, облака... Это похоже на сон.
Молчание, возможное лишь во сне или во время ночной прогулки вдоль дремлющего моря со словами Елены приподнялось, как лёгкое покрывало, но вновь опустилось; эхо времён, когда не существовало на всей планете, не имеющей и имени, ничего, кроме солёных вод, вулканов и гроз.
- И ярче память солнца в темноте ночи, где свет его тем слаще, чем дальше день, - наконец произнесла Наташа. Она пыталась ухватить порхающие слова, но те исчезали навсегда, отступая перед иным даром, влекущим сердце.
- Сочинилось?
- В иной вселенной всё существует в законченном виде, но в этой я нашла пару кусочков. Один я только что озвучила, а другие - потеряла, потому что появилась ты в красивом платье. Но я не жалею.
- Ещё бы ты жалела! - воскликнула Елена притворно-строго, и они рассмеялись, со смехом этим вновь очутившись в объятиях друг-друга, зашагали нога в ногу, сделались цельным человеком.
Сердце мягко и сильно билось в груди Наташи, когда Елена прижималась спиной, задумчиво наклонив голову, будто к чему-то прислушиваясь. Пахло красными цветами и ещё раскалённым, едва остывшим, обласканным солнцем и морской водой: это пленяло. Открытая шея, плечи Елены в темноте казались бронзово-гладкими. Желание зацеловать Елену сверкало молнией. Это был сладкий и мучительный блеск. Они ни разу не целовались, обе находясь в странном и необходимом ожидании, как готовящиеся к буйному цветению, извержению, гнездованию. Известно, всему всегда есть своё время.
"Неужели сегодня?" - подумала Наташа. Елена уже всё поняла.
До виллы оставалось теперь совсем немного. В подступающих к дороге зарослях серебристо журчал ручей, известный предвестник последнего поворота. При свете дня можно было бы сократить путь, пробравшись напрямик через родниковое королевство миндаля, ежевики, тростника, но ночью не стоило и соваться туда; ежевика отращивала особые ночные шипы, схожие с иглами дикобраза. Вот каменный уступ, с которого при свете дня открывается пространный вид, неизменный с того раза, как впервые глаз человеческий окинул его; теперь, впрочем, лишь нагромождение теней рождалось там, где под светом солнца рябило бы и мерцало, истаивая в самом себе, безграничное синее марево.
- Кажется, вновь придётся уехать, - сказала Елена; они промедлили и остановились. Ветер, рвущийся из-под уступа, был полон тёплых дождевых капель, солёных, как слёзы. - Я покончила с Валентиной. Вышла из проектов, разорвала контакт, и Валентина даже не стала меня останавливать. Думаю, она закажет ликвидацию. Попытается, во всяком случае. Однако я наконец свободна.
- Что же, можем нагрянуть по такому поводу к Мелине. Лучшего места, чтобы отсидеться, не найти.
Елена вздохнула, как перед нырком в воду, и вдруг заговорила тихо, решительно, не имея в голосе и толики обиды или горечи; так, будто до того тщательно раздумывала над тем, что будет говорить:
- Тебе не обязательно бегать, знаешь? За мной будут охотиться. И я не хочу стать угрозой, не хочу подвергать опасности. Тебе ведь нравится тут, - так останься, скрытая, несуществующая, пока Валентине не надоест спускать на меня собак. Наслаждайся жизнью. Ты заслуживаешь покоя, счастья, а не... Я не могу предложить подобного сейчас, понимаешь?
Что-то защемило в груди Наташи, будто физически их сердца с Еленой были давно связаны прочной, крепнущей нитью (не эта ли нить вывела Наташу из небытия смерти?), и теперь Елена нечаянно-болезненно натянула нить, предложив разуму Наташи представить несуществующее ещё расставание. Впрочем, Наташа чувствовала себя спокойной. Она лишь мягче, больше обняла Елену: сцепив руки у неё на животе, положив подбородок на плечо.
- Ты хочешь, чтобы я осталась тут?
- Это было бы разумно.
- Разумное субъективно. В моём понимании разумным будет иное.
- Хорошо. Я бы не хотела, чтобы ты оставалась, я бы не хотела быть без тебя. Но и я бы не хотела, чтобы ассасины Валентины навредили тебе.
- Не думаю, что произойдёт нечто такое плохое, с чем бы мы не справились.
- Полярные варианты предполагают истину где-то посередине. Я не имею права решать одна, но я боюсь. Один раз я уже потеряла тебя.
- Всё будет хорошо.
- Почему ты так уверена...
(Наташа не знала, как передать словами тихое, прекрасное, нежное, устойчивое чувство тишины, красоты, нежности, устойчивости).
- Потому что я тебя люблю, - тогда сказала она.
Елена вздрогнула в руках Наташи так же, как вздрогнул бы вулкан в объятиях моря.
"И я существую для тебя", - подумал этот вулкан. Море уже всё поняло.
Громадная, медленная, запоздалая молния рассветила небо, грозовую тучу, - рассмотреть которую в несколько секунд можно было от подножия до высочайших башен, - и всё, что замерло под небом. Явился и исчезнул лилово-белый миг нагой ночной красоты. Наташа и Елена, обе вздрогнули и счастливо вскрикнули, как ловцы молний. Ленивый гром долго ворчал в долинах черноты, но уж ночь, полнящаяся из этих долин, не казалась непроглядной, а имела глубокий зеленовато-голубой оттенок полуденной волны; молния не исчезла, а рассыпалась на миллиарды светочей, замерших между небом и землёй. Ясно теперь в ночи вырисовывались анфасы и профили спавших в море островов.
- Я думаю, всё будет хорошо, - повторила Наташа. - Тебе нужно отдохнуть, выспаться, поесть и выпить вина, купаться целый день, любоваться летом, а после... После мы сядем и поговорим, и, я знаю, найдем золотую середину истины с такой же легкостью, с какой нашли бы красивую ракушку, ныряя со скал.
Мягко высвободившись из объятий, Елена всё же непостижимым образом в секунду стала ещё ближе: дыхание её коснулось губ Наташи.
- Ты права, - сказала Елена с согласным усталым смешком, - права, права. Я пока не должна думать о делах, следует отдохнуть. В любом случае Валентина ещё неделю будет считать, что я в Индонезии. Время есть. А я полностью свободна. Не стоит пренебрегать таким даром.
Голобовато-зелёные звезды смотрели со дна глаз Елены. Наташа почувствовала, как руки легли на плечи, и пальцы любопытно коснулись воротника рубашки, волос: это мешалось с касанием ветра. Дождь усиливался, налетал, влажными шорохами полнил темноту. Крупные капли разбились об лоб, щёки, губы Наташи так же, как разбились бы о камни, птичьи перья и лепестки цветов.
Кончик носа ткнулся Наташе к шее. Это оказалось щекотно, приятно.
- Я не знала, что можно любить так сильно, - проговорила темнота голосом Елены, передавая неловкими человеческими словами нечто иное, бушующее и громадное.
(Представь, мы всё это однажды вспомним: и лето, ждавшее нас тысячи лет, и ветер с чёрного первозданного моря, полного спящих вулканов, и слёзы грозы, и потерянные стихи, и красных пеликанов, и белые маки; ах, как же я люблю тебя!).
- Люблю тебя, люблю, люблю, люблю... - зашепталось вокруг. Наташа поняла: Елена никогда не была и никогда не будет отделённой, стоящей напротив, она всегда была и будет во всякой окружающей великой красоте; море, рождающее богиню, богиня, рождающаяся из моря. Поцеловать Елену теперь значило бы поцеловать ночь, - и стать ночью, целующей Елену.
Нужна была лишь капля смелости. Как перед нырком в глубокую лазоревую воду Наташа прикрыла глаза, задержала дыхание, а затем подалась вперёд. Горячие губы оказались неподвижными, удивлёнными, когда Наташа коснулась их, будто Елена, - эта мудрейшая из охотниц! - была застигнута врасплох. Однако уже в следующий миг Елена вздохнула с жадностью, странно и до нежности неловко схватила голову Наташи, зарываясь пальцами в волосы, - и сильно, порывисто поцеловала: прижалась губами один раз, другой, третий... Наташа, чувствуя себя цельно и хорошо, как разрезая морскую волну в поисках тайного дна, осталась нежной против дикого этого жара Елены, желающего едва ли не укуса (прямого утоления голода хищника). Тогда Елена умилостивилась, поддаваясь, смягчаясь.
На вкус первый поцелуй оказался летним ночным дождём, приходящим с моря, полного древних тайн: бесконечно голубоизумрудноиссинямедяноалебастрово-ласковым.
***
В розоватом, как внутри раковины, свете маленькой гостиной Наташе показался особенно счастливым тот вид, в каком обе они пребывали, наконец добравшись до виллы. Насквозь промокшая, с рубашкой, липшей к телу и спутанными тяжелыми волосами, Наташа всё же чувствовала себя невероятно хорошо, застыв у стены в дымчатом спокойствии. Елена ходила туда-сюда, стягивая платье, показывая Наташе голую спину с пистолетной перевязью. Красивое, скуластое лицо с милым вздёрнутым носом мелькало против света, скрывая или проявляя тем черты: уголок красного рта, крылья ресниц, морщинку между бровей, высокий и чистый лоб, мягкий пушок на щеке. Короткие светлые волосы Елены потемнели от воды, липли к ушам и вискам, и вот она убрала их назад одним движением руки, вот обернулась к Наташе, вот улыбнулась зацелованными губами, отчего жёлтые глаза её скрылись за розовой тенью.
- Уже давно бы разделась и пошла в душ, - сказала Елена.
Наташа согласно кивнула, но не двинулась с места.
- Понятно, тогда пойду я...
Не имея и толики стеснения в здоровой солдатской душе, давно привыкшей к униформе физической оболочки, Елена, потянувшись большой кошкой, скинула перевязь, скользнула мимо Наташи в ванную. Маленькая её грудь с тёмными сосками была покрыта загаром, развитые мышцы рук, живота, бёдер кругло ходили под золотистой кожей, по месту перетяжки оружейными ремнями имеющей на себе вдавленные красноватые полосы. Даже один большой и зеленый, как нечищенная бронза, синяк на боку показался Наташе странно красивым, делающим всю Елену похожей на те тысячелетние статуи позабытых богов, какие счастливые рыбаки, бывает, вытаскивают сетями со дна Mare Mediterranea (Средиземного моря).
Дождь шумел по крыше, журчал в водостоке над кухней. Серые пятна мотыльков собрались на белой мазаной стене веранды, и Наташе казалось, что она слышит трепетание густо обсыпанных бабочковой пыльцой крыльев. Уже завтра, только встанет большое жёлтое солнце, от нечаянной прохлады не останется и следа (стаится она лишь в камнях у родников), но теперь из темноты пахло напивающейся землёй, красными распускающимися лепестками, штормящим морем, свежестью.
Наташа медленно прошла в спальню. Всё было так же, как она представляла, когда недавно стремилась сюда мыслью. Она видела одновременно и свои ноги и руки, и стул со сложеным на спинке покрывалом, и столешницу под краем занавески, и тёмную лампу, и, наконец, альбом. Слова шуршались под кожаным его переплетом, и шорох этот отдавался эхом в Наташе. Ей хотелось сесть и написать что-то громадное и прекрасное, в чём можно было бы передать чувство, которое жило в её груди, но всё мешалось и плыло от усталости, принимая лишь один ясный общий образ: Елена, Елена, Елена... (имя Ἑλένη соотносится с понятием «солнечный свет», с Ἥλιος — Гелиосом, богом Солнца).
- Мне кажется, ты уже спишь стоя, - сказала реальная Елена, возникая в поле зрения Наташи в тюрбане из полотенца. - Давай, иди в душ, и будем спать.
Слово "спать" показалось Наташе заманчивым. В раздумьях о красоте этого слова она очутилась в ванной комнате, разделась, встала под тёплые струи воды. Однако вскоре мысли вновь вернулись к Елене, впрочем, приняв материальный вид. Теперь, когда они узнали, каков на вкус дар, они будут целоваться, целоваться, целоваться снова и снова, каждый день, каждую ночь - украдкой или намеренно - пока обе не сгорят от желания, и тогда... Наташа подумала о весёлой нежности Елены, о тепле, о запахе, о всём её небольшом, ловко-уверенном, податливом теле: о груди, шее, плечах, спине, бёдрах. Отзвук сладкого желания дёрнул Наташу под ложечкой так же, как дёрнул бы фламинго (или пеликана) упругий, стройный взлёт.
- Всё есть любовь, - прошептала Наташа, ещё чувствуя на губах под пресной водой остывающую печать первого поцелуя.
А иначе? И тьма ночи, и отзвук гроз, и птиц полёт, - всё есть любовь. Любовь... Во сне последнем память о любви подобна свету солнца (я помнила её глаза, как мореходы помнят звёзды). Любовь - морское дно, пристанище богов. Она - рыбак (и сеть его). Ну, как? Она? В конце-концов, она - Елена (любовь зовут Еленой?). Да-да. Всё есть Елена. И кем бы были мы без Солнца (без любви?). Рыбак, в сетях твоих не бог из бронзы! Там женщина! Она спала (вот это заманчивое слово) во тьме морской сто тысяч лет. Нет, многовато...
Елена зашла в ванную, чтобы громко сказать в душевую кабинку:
- Ты собралась тысячу лет мыться?
У Елены, привыкшей к собственному распорядку, на душ выделялось около десяти минут, а излишек измерялся годами, веками и тысячелетиями. На мгновение Наташа представила, как бы это было, - тысячелетие быть среди воды, посвящая время лишь раздумьям о любви к Елене (рифмы примут идеальный законченный вид, а человеческое тело обратится бронзой), но затем выключила душ. Уменьшенная против дневной своей версии посредством громадной футболки для сна Елена подала полотенце, и Наташа поняла, что обменяла бы все стихи в мире на одну секунду: стоять посреди тихой белой ванной и наблюдать, как взъерошенное отражение Елены в зеркале сосредоточенно мажет кремом нос, щеки, подбородок, шею.
- Кажется, я забываю все свои несчастные стихи, когда оказываюсь рядом с тобой.
Елена обернулась, сверкнув жёлтыми глазами:
- Я знаю, как это работает (будто ты в поезде, который летит на полной скорости мимо странных, приятных мест, которые раз мелькнут и уж больше никогда не вернутся), но, увы, я эгоистично польщена.
Они рассмеялись одному босоного-беззаботному чувству на двоих. На вздёрнутом пуговичном носу Елены мило блестела полоска крема, но губы складывались уж в улыбку, о значении которой можно было гадать по тому, как вся Елена, розовея веснушками, замерла, в мягком ожидании из-под ресниц наблюдая за Наташей, застёгивающей пижамную рубашку.
Вот Елена повела плечами, откинулась спиной о стену, и Наташа почувствовала, как нить в груди дёрнулась, потащила тело вперёд, будто Елена физически тянула за свой конец этой красной и горячей, как кровь, нити.
- Пока что мне больше хочется целоваться, а не писать стихи, - сказала Наташа, озвучивая общее новое желание.
Руки Елены коснулись волос Наташи, обняли за плечи, и Наташа, ведомая забившимся сердцем, легко подхватила Елену. Елена согласно подпрыгнула, коленками ловко поймала талию Наташи, - и вдруг посмотрела сверху вниз так, как посмотрело бы на сотворенный утренний мир Солнце, это величайшее и мудрейшее из богов...
- Такова есть любовь, - проговорила Елена. - Посвятимся же ей.
(Любовь, -
О, величайший из даров!
Я без тебя,
Что бог безмолвный и забытый.
Отдам же все лавровые венки, всю сласть бессмертия стихов,
Одной тебе,
Мой солнца луч, гроза, вулкан, морская даль, обитель).