Work Text:
С самого детства Киаран Блайт улавливал что-то не то в отношении других к нему и его матери. Всегда дружелюбные и готовые помочь люди, провожавшие его маму благоговейными взглядами, сильно отличались от тех же людей, когда он издали за ними наблюдал. Как и от людей по телевизору и в книгах: все они были обычными, нормальными, со своим недовольством и ссорами, хмурыми лицами и иногда живой грубостью. Но никогда не обращенной к ним. Не то что семья Киарана давала поводы, всякое бывает, это же человеческие отношения. И вот тут картинка мира начинала идти рябью.
“Магия” спала с людей и накинулась на них тонкой полупрозрачной вуалью, потому что ни Киаран, ни его мама Триша, не были людьми. Они жили среди них, они выглядели так же, по их венам текла такая же алая горячая кровь, а сердце радовалось и болело. Но они были совершенно из другого мира. Все в его семье были леннан-ши. Чудовищами, что крали чужие жизненные силы; монстрами, что отнимали душу, завлекая своей красотой; существами, голодными до человеческих сердец. Как же иронично выходит, что все далеко не так на самом деле. Весь их вид — прекрасная иллюстрация того, как на самом деле искажено может быть представление о мире. В отношениях леннан-ши и человечества большую опасность как раз представляли собой люди.
Легенды также говорят, что леннан-ши влюбляют в себя людей своей магией и тянут жизнь, чуть ли не пьют кровь, заставляют страдать, быстро остывают, а человек погибает. Но самое несправедливое, что все с точностью наоборот и в отличии от людей, у сородичей Блайта действительно нет физической возможности пережить серьезную разлуку с объектом “любви”. А потому Киаран не питал нереалистичных ожиданий от своей жизни, тем более, от возможных однажды, сентиментальных ее проявлений.
Триша была хорошим примером того, какую жизнь Киаран прожить не хочет. Она была ласковой и чуткой матерью, любящей и оберегающей свое единственное чадо насколько могла. Учила его налаживать контакт с людьми и не бояться, что он не совсем такой же как они. Магию леннан-ши она воспринимала больше как своеобразный волшебный дар, врученный при рождении, в тени которого, тем не менее, она продолжала жить. И чем старше становился ее сын, тем прогрессивнее, словно по экспоненте, рос ее страх за его будущее. За все случайности, скатывающиеся лавиной с горного склона, сметающей и погребающей под собой все живое. Что если Киарану сразу же не повезет, и первый же человек, подошедший к нему слишком близко, окажется не тем и разобьем ее мальчику сердце, убьет его своим молчанием. Триша знала, что люди, как никто другой, могут быть жестокими и черствыми, а не только гореть в теплых чувствах.
В растущей паранойе она практически сделала своей задачей внушить ребенку не столько страх, что глодал день ото дня ее кости, сколько неприязнь на грани с ненавистью к возможному близкому человеку. “Тебе может не повезти” — стало лейтмотивом первых подростковых лет Киарана. Сложно было не проникнуться, когда он сам видел, как работает их магия на других. Как получилось уяснить, даже если сам он не будет изначально особенно вовлечен эмоционально, как только сойдутся звезды — у него не будет выбора. Вся его жизнь, все тепло его крови отныне будет в том человеке и для него.
Мама говорила, что по ее ощущениям быть в состоянии импринтинга похоже на некоторого рода диалог, только на уровне атомов и волн электричества. Что-то настолько метафизическое, что нужно чувствовать не совсем понимая, как правильно облечь в слова. Киаран внимательно слушал ее и первым делом подумал тогда о монстре Франкенштейна, как об олицетворении такого вида связи. Только здесь не было ясно, кто стал бы большим монстром. Его мама так задорно рассмеялась над словами подростка в тот вечер, что отставила чашку с кофе и тепло потрепала копну его вьющихся темных волос. То был последний раз, когда она смеялась с ним, прежде чем встретила того человека из Дублина и не в силах быть отдельно покинула сына. Оставила короткое письмо, документы и деньги, и растворилась в туманной пасмурной ночи. Жива ли она ещё? Хороший вопрос. Киаран наделся.
С тех пор единственный в Кэрсивине леннан-ши справлялся сам, ничуть не брезгуя пользоваться своей “магией”. Потому как в четырнадцать, последнее чего ты хочешь — это чувствовать, что тебя бросил единственный родной человек, единственная семья, что оставалась. Блайт ещё не всегда осознавал, когда его “эмоциональный вампиризм” работает, а потому с чистой совестью принял почти родительскую заботу, а после и легкую привязанность Морин и ее мужа Донала, самих переживших утрату ребенка не так давно. Киаран не взял в привычку чувствовать сильную вину, питаясь человеческими эмоциями. Он не уворачивался от сначала сочувствующих, а потом и дружелюбных похлопываний по плечу, не отказывал в разговорах в пекарне и на улице — в конце концов, это был вопрос его выживания.
Следующие годы Киаран просто продолжал жить дальше: готовился закончить школу, помогал в пекарне, в квартире над которой так и остался после ухода мамы; в свободное время много читал, кормил птиц на набережной, посещал местные клубы по интересам, старался и не отсвечивать слишком сильно. Но его “волшебная” суть пробивалась сиянием сквозь обманчиво человеческую кожу. Иначе как объяснить почему спустя годы отношение к нему совсем не изменилось. Люди все так же видели его прекрасным и тянулись.
Как в меру сдержанное создание по своей натуре, леннан-ши мог быть доброжелательным, но с легкой отстраненностью, не особенно выражая интерес. На всякий случай. Можно было бы подумать, что это была излишняя осторожность, но береженого Бог бережет, если он есть. Киарану хотелось верить, что кто-то, оберегающий его от скоропостижной смерти, есть. Вести социальную жизнь тоже было вопросом выживания, поэтому, можно сказать, работу в пекарне ему сам Бог послал, а потому он не возражал вместе со всеми посещать церковь Даниэдя О’Коннелла на Рождество.
Киаран не испытывал сложностей со своими эмоциями. Держал их в руках, в основном потому что так он привык и так было безопасно. И даже если его выводили из себя, что нужно было постараться сделать. Главное минимизировать возможные потери после.
На приятельское общение и его выученного минимума хватит. Правда иногда случалось и так, что приятелей становилось так много, что у него не находилось уже моральных сил. Самому ему хватало ненавязчивых посиделок в гостях у людей похожих на друзей, с которыми он рос и кому приучил себя доверять. Но бывало, когда люди, казалось бы, приятели, слишком начинали давить на него, так что это становилось почти неловким.
Блайт знал, что красивый, в основном со слов окружающих, и все пытался понять, объективен ли хоть кто-то из них. Был ли искренним по отношению к нему хоть один человек, или это все его “магическое” очарование? Было бы ложью сказать, что чужое внимание совсем никогда не льстило, не говоря уже о том, как хорошо оно придавало сил. Отрицательные эмоции питали его не хуже положительных. Хуже становилось только в тех случаях, когда люди были агрессивными в своих попытках навязать ему чувства, которые испытывали сами, почти требовали от него отдачи, которую Блайт дать не мог ввиду ряда не только магических причин. Это становилось сродни пытке. Особенно, когда каждое твое слово начинали воспринимать как флирт. Крайне редко, но у людей были конфликты, вовлекающие его как предмет спора, почти обезличивая Киарана, низводя до диковины, которую почему-то ужасно хочется получить только себе. Тогда ощутимая горечь почти физически оседала на языке. Подобного он старался избегать как мог, хмуря своё “не по-человечески” красивое лицо, только почувствовав первые признаки потенциальной опасности. В такие дни люди и их природа, он сам и его сущность — начинали вызывать отвращение. Однако несмотря на постоянный контакт с людьми, чаще конечно очень поверхностный, но все же, его очарование “работало” в достаточно фоновом режиме, и молодому леннан-ши везло.
Пока ничего не предвещало опасной ситуации, звезды не сходились и свет их его не касался. Иногда примерно так он себе представлял момент, когда поймет, что все пропало: в пространстве вокруг смажет все краски, как на причудливой картине художника-абстракциониста, и в оглушительной тишине будут только он и тот человек. Птицы застынут, не в силах взмахнуть крыльями, а воздух станет плотнее на несколько атмосфер. Время затянется, как решающая секунда на последней партии волейбольного матча. Разбег, прыжок, взмах чужой руки за сеткой, а затем удар по мячу. Безупречный, завораживающе красивый маневр без подкосов и обманных атак. Что ещё можно было бы ожидать от аса! А на другой стороне поля Киаран, которого хоть и застали врасплох, готовится принять мяч и вторым касанием вернуть на чужое поле. И так они бы научились вести свой диалог, неспеша наращивая уровень доверия. Но ему не могло повезти. Секунда пройдет и его, только привыкшего, уронило бы в ледяные воды чужого безразличия. Ни единой случайной мысли о нем, ни единого слова. Только тишина и нарастающий жесткой корочкой лёд, рвущий кожу до кровоточащих ран. И вот он, умирающий от голода, плавает в арктической мерзлоте, потому что некто так же, как и он сам, не просил этой связи, не просил этих чувств, что обязательно возникнут. И кто же тогда будет виноват? Яркое воображение Киарана не всегда работало против него, но иного развития событий, пусть и очень метафорического, исходя из своего опыта, он представить не мог.
Время от времени, Блайт задумывался не поступить ли ему все же на литературный факультет. Самообразованием заниматься конечно хорошо, но академические знания — совсем другой уровень. Он просматривал доступные варианты учебных заведений, оставляя открытыми вкладки с подходящими, а потом вспоминал маму. И ничего уже больше не хотел. Разве что возможно написать в будущем статью или пару очерков. Если вообще говорить о его планах на будущее, то можно заметить, что четкой структуры не было. Оно и понятно, ему только двадцать и было ещё полно времени решить, что делать дальше. По крайней мере долгое время так оно и было.
В ту неделю ливень шёл практически не переставая, иногда переходя в морось смешиваясь с ползущим от леса и реки туманом. В один из дней Киаран, как и всегда, готовил пекарню к открытию, попутно делая себе утренний кофе. Дождь так и продолжал моросить и Морин, вернувшаяся с улицы, протянула холодный свежий воздух с собой до самой кухни. Запах сырости мешался с запахом свежей выпечки. Киаран любил спокойную утреннюю атмосферу здесь. Основной поток посетителей будет только ближе к обеду, и пока у него есть время на прочие дела. Это должен был быть ещё один прекрасный в своей рутине день, не было дурных знамений. Случайный посетитель, заглянувший в кофейню, привлек внимание Киарана, и стоило привычному приветствию выскользнуть, рассмотреть незнакомца, заговорить с ним — звезды сошлись. Коллапсируя. Киаран Блайт, хоть никак и не показал этого внешне, сразу понял, он больше не в безопасности ни единого дня.