Work Text:
***
Кацуки не идиот. Получив причуду, он никогда не переставал исследовать и расширять ее пределы и уже к средней школе знал о нитроглицерине все, что можно было о нем узнать, от скорости детонации в различных условиях до совместимости с другими веществами. А симптомы инфаркта миокарда он вызубрил раньше, чем познакомился с теорией эволюции.
В общем, на текущий момент для среднестатистического старшеклассника он знает даже слишком много. Поэтому, когда врач запрещает ему использовать причуду до полного восстановления работы сердечной мышцы, Кацуки лучше кого бы то ни было понимает, что его ждет.
Хуйня.
Беспросветная.
Первые дни еще ничего, конец недели проходит в терпимой вялости, но со второй начинается пиздец. Что там бывает дальше, он не знает, но уверен, что ничего хорошего. К моменту выписки он уже чувствует себя самым бесполезным и тупым мальчиком на свете. К концу второй недели у него кружится голова даже во сне. На третью неделю он не может передвигаться по комнате иначе, чем ползком, матерясь и стукаясь лбом о тумбочки и дверные косяки.
На шоу приходят посмотреть не все, но худшие из сочувствующих: слишком несчастный Киришима, скупой на эмоции Айзава, беспомощный Всемогущий и Изуку, в поведении которого Кацуки считывает неприлично меньше жалости, чем задротской заинтригованности. В общем, ходят к нему одни садисты, и они едва ли помогают. Нитроглицерин копится, тело с каждым днем становится все неподъемнее. Мир кружится и темнеет. Кацуки просто надеется однажды впасть в спячку.
— Ну ты и приду-урок, — ни к кому конкретно не обращаясь, ворочает распухшим языком Кацуки и тщетно пытается втащить свое телище на кровать. Больше, конечно, отдыхает лицом в ковер, — сука.
— А это не перебор?
Перебор чего и зачем? Черт возьми, он такой тупой сейчас, что не уверен даже, правильно ли помнит собственное геройское имя.
— Помоги, блять.
Под подмышки мгновенно втискиваются ладони и с уверенной силой тянут вверх. Тяжелое тело, повисшее на чужих руках, кажется бескостным и размякшим, от резкой потери опоры подкатывает тошнота.
Изуку пытается быть бережным, но приземление на мягкую кровать все равно выбивает дух, и долгие секунды Кацуки, зажмурившись, привыкает к своему новому положению.
— Каччан, нужно вызвать врача.
— Хуйня, — отрезает Кацуки, не утруждая себя оправданиями и заверениями, что он справится, он примерный пациент, и вообще, — голову дай.
— Куда? — голос становится ближе.
— Лысину свою позорную под ладонь мне дай. Мне нужна, — опять тошнит, опять одышка — так обидно, что уже не страшно показаться ебанутым, — опора.
К удивлению Кацуки, Изуку не тормозит. Матрас слегка прогибается.
На секунду Кацуки приоткрывает один глаз и тщательно фиксирует в памяти вид Изуку, сидящего на полу, необычайно спокойного, подложившего голову на кровать под его ладонь, как верный пес.
Дыхание Изуку оседает приятным теплом на предплечье. Пальцы колет чуть отросший ежик волос, под которым бугрятся борозды будущих внушительных шрамов. Постепенно мир собирается в месте соприкосновения и перестает вращаться. Тошнота отступает.
Кацуки знает, что они никогда об этом не поговорят. Но точно не забудут.
Из сна его, как сквозь патоку, тянет ненастойчивый, но уверенный стук в дверь. Так никто не стучит из всех, кого Кацуки помнит.
Руке вдруг становится холодно и пусто, торопливые шаги уносятся к входной двери. Кацуки едва приоткрывает глаза — и в них сразу бьет яркий верхний свет.
Доктор стоит посреди комнаты роковым приговором.
Ясно, как белый день, кто та наглая крыса. Никто бы не посмел заботиться о Кацуки вот так: без предупреждения, с почти брезгливой упертостью. Кроме Изуку.
— Деку, ты — задница.
Из-за спины доктора робко показывается средний палец.
Разумеется, Кацуки зря геройствовал. С сердцем все в порядке, доктор дает добро на использование причуды до первых признаков перегрузки сердечной мышцы и прописывает средство для повышения давления.
— Не нужно.
Доктор не спорит. Изуку хмурится, но встретившись взглядом с Кацуки, расслабляется, как по щелчку. Научился распознавать уже по всяким тонкостям языка мимики и жестов, когда нет оснований для недоверия. Слишком прошаренный стал, зараза.
Собрав портативный УЗИ аппарат, доктор прощается и уходит. Проводив его, Изуку продолжает мяться у противоположной стены, то посапывая, то храбрясь. Его озабоченность так неприкрыта, что Кацуки пробивает на смешок. Помогать ему он не собирается.
— Как? — доведя себя почти до отчаяния, спрашивает Изуку. Глаза его горят одержимым огнем.
Ухмылка выходит слабая и кривая, но Изуку не из тех, кто осмелится игнорировать суть. Особенно с Кацуки.
— Тащи меня на полигон, задница.
Назвался задротом — отрабатывай.
— Каччан, это потрясающе!
— Хуйня!
Сжигание того количества нитроглицерина, которое накопилось в организме за почти три недели покоя, — процесс весьма болезненный. А если учесть, что функциональна только одна рука, еще и небыстрый. Но с каждым контролируемым взрывом Кацуки чувствует себя настолько более живым, что, кажется, живее уже некуда. Удивительно все-таки, как быстро человек привыкает к плохому.
— Куда ты смотрел вообще?!
— Да как я должен был догадаться?!
— Я даже в задротстве тебя обогнал, что ли?! Интернет для кого придуман?!
— Я смотрел на тебя!
— Бестолочь!
Нет, пускай смотрит, конечно, но что это за неуважение, в конце концов?! Ему не столько интересна причуда Кацуки, сколько само размышление о ней. И эта алчущая самостоятельных открытий машина неостановима.
— Значит, чем больше ты выделяешь нитроглицерина, тем выше твое давление…
— Нет, чем больше в организме накапливается нитроглицерина, тем ниже мое давление! Идиотина. Давление у меня скачет, как у нормальных людей. Но если не избавляться от нитроглицерина хотя бы время от времени, наступает интоксикация.
— А что с тобой будет, если ты вообще перестанешь потеть?
— Как и все: рано или поздно обосрусь и сдохну. Пойдем, я все.
Несмотря на то, что тело еще плохо его слушается, Кацуки счастлив, что наконец идет на своих двоих и дышит полной грудью без позывов сблевать в ближайшую мусорку. Сердце слегка побаливает, но это приятная боль — та, которая бывает в моменты душевного подъема.
Изуку топает сзади и капризно сопит. Ишь, избалованный какой стал.
— Что общего между взрывом, лекарством и презервативом? — с намеренной легкомысленностью спрашивает Кацуки.
— Презервативом?! — теперь он еще и возмущен, отлично!
Кацуки ржет, потому что не существует в этом мире ничего правильнее, чем издеваться над задротами.
— Я покажу тебе космос, следуй за мной!
Тихое, дрожащее «бля-я» на выдохе трогает Кацуки за живое, и оставшийся путь они проводят в молчании, полном подавляющих, невыразимых эмоций.
Кацуки не идиот. Но несколько лет назад совершил ошибку и был вынужден просветиться в вопросах интернет-безопасности. Экрана смерти и ареста семейных счетов до окончания судебного разбирательства ему хватило на всю жизнь. Ебучие форумы. Кто ж знал, что обсуждать свою причуду — незаконно? Жопа тогда из-за неумолимой, тяжелой ладони карги горела несколько дней. Собственно, это был последний раз, когда она его порола. Позже уже неловко было обоим.
В общем, теперь Кацуки спец по добыче и хранению данных без последствий для своей задницы. Никакой бумаги, никаких облачных копий, только твердые носители и только децентрализованные серверы. Поэтому, когда Кацуки вручает Изуку один из своих внешних SSD, он не удивлен, что этот наивнейший из сонма шизиков задрот не имеет ни малейшего понятия, что за хуевину сейчас держит в руках.
— Пароль, сожги потом, — Кацуки протягивает клочок бумаги. Лицо Изуку выражает глубочайшее страдание, — кабель есть?
— Каччан, что это? — Кацуки кажется, или он почти плачет? Голос дрожит.
— Это твоя Roman Empire.
Изуку скулит и пятится, и Кацуки чувствует себя злым Сантой, который подарил ребенку совсем не то, что он просил. Не стыдно, но уже не очень-то забавно. Хотя, Кацуки слишком садист, чтобы упускать из виду, какой Изуку в этот момент дурацкий и милый.
Пожалуй, ему поскорее хочется увидеть, как Изуку будет на него молиться.
— Это все данные, которые я собрал о нитроглицерине с тех пор, как обрел причуду. Enjoy.
Изуку смотрит на SSD, на Кацуки, опять на SSD и снова на Кацуки с немым воплем «гонишь!» во взгляде. Все существо Изуку дрожит так, что, кажется, вокруг него раскаляется воздух. Кацуки задирает нос. Ему нечего скрывать, он все равно его уроет.
— Это не подачка.
— Знаю! — пыхтит Изуку, но невидимая тень стекает с его лица, оставляя один только чистый, ослепительный восторг. Кацуки позволяет себе прогреться им до костей.
Заметив, что от нетерпения Изуку уже зубами скрипит, Кацуки цедит сквозь ухмылку:
— Брысь.
И Изуку уносится, сверкая причудой, напоследок окатив его таким жарким, бешеным взглядом, что сердце простреливает болью.
В подушечках пальцев зудит память о прикосновении к ежику волос и горячей, неровной коже. Кацуки крепко сжимает ладонь в кулак.
— Ты теперь много времени проводишь с Мидорией.
— И? Он мне интересен.
Киришима хлопает губами, как выброшенная на берег рыба, и пучит глаза. Так и не найдясь с ответом, он разворачивается и уходит, неприкаянно покачиваясь.
Кацуки, с одной стороны, понимает, что сморозил какую-то дичь, с другой — для него самого все очевидно, как солнце и смерть.
Да, Изуку ему интересен. Не разговоры с ним, не его уходящая в небытие причуда, не его внимание — не что-то определенное, а как бы, весь он целиком, как есть, без остатка.
Кацуки на него все смотрел и смотрел долгие годы, пытаясь понять и принять его мотивы и поступки, но оказалось, это необязательно — можно просто быть с ним. Легче легкого.
Он интересен и продолжает таковым оставаться вне зависимости от того, сколько они времени проводят вместе. Да едва ли хоть один из них вообще считает часы. Какая разница? Иногда Кацуки даже ловит себя на мысли, что, чем дольше он с Изуку, тем глубже становится этот интерес. Он кажется абсолютно неистощимым, и почему-то не возникает сомнений, что в будущем это ощущение будет только крепнуть.
И снова, реакция окружающих понятна. В масштабе прошлого. Кацуки же из настоящего не чувствует в себе каких-то разительных перемен. Просто в его жизни стало чуть больше… смысла? Определенности?
— Хэй! — дождавшись, когда Изуку обернется и найдет его взглядом через весь класс, Кацуки продолжает, — приходи вечером.
Изуку ограничивается бодрым кивком и возвращается к прерванному разговору.
Вот так, легче легкого.
Так правильно, что больно.
Глаза жжет от той сосредоточенной силы, с которой Кацуки продолжает сверлить взглядом до спертого дыхания знакомую спину.
Кацуки любит тишину. В ней много смысла, какого-то первородного спокойствия. После грохота взрывов и попыток всех вокруг переорать мозг, видимо, требует обстоятельного отдыха.
Да, Кацуки любит тишину. А Изуку ни хрена не тихий.
— Каччан, а ты дрочишь по нитроглицерину?
— Не обижай, у меня все нормально с потенцией.
— А пробовал?
Кацуки выгибает бровь.
— Хочешь сказать, ты никогда не игрался с черными плетьми? — подчеркнуто пошлым тоном спрашивает Кацуки, начиная уже раздражаться. Ишь, праведник нашелся.
— Каччан. Каччан! — Изуку прыскает и взрывается хохотом.
Кацуки был бы рад понимать, что его так развеселило, но ясно же, что ничего хорошего.
— Что не так?
— Каччан, ты справишься! Думай! — продолжает смеяться Изуку, но уже как-то нервно, — Всемогущий, какой кошмар!
Дьявол.
— Бля.
И Изуку задыхается в новом приступе хохота, перекатываясь по полу. Кацуки хлопает его по колену с наигранным сочувствием, не желая так запросто терять лицо.
— Извини, но откуда мне было знать, что ты не приверженец эксгибиционизма?
— Смешно! — сарказматик хренов.
— Это ты смешон.
Изуку, румяный, всклокоченный, смотрит на Кацуки с пола с такой издевательской нежностью, что его хочется придушить. Кто бы мог подумать, что из них двоих именно Изуку станет высмеивать чужие страдания.
— Пятый, подсоби, а, протяни плети помощи.
— Ну-ка тихо!
Изуку поджимает губы и бегает глазами туда-сюда, изображая невинность.
Интерес без желания тут впервые дает трещину. Кацуки не в силах больше смотреть, жмурится. Слишком много, слишком правильно. Не сегодня, умоляет он про себя, можно еще немного тишины?
Руку с его колена он не убирает.
Кацуки не идиот. Но что делать с дурацкими чувствами, куда их пихать, он не имеет ни малейшего понятия. Они больше него, выше, клубятся внутри и вокруг плотным, светящимся облаком. А когда накатывают все разом, по загривку бегут мурашки. И самое тупое, что Изуку не имеет к ним никакого отношения, это все его, Кацуки, проблемы.
В тонкую душевную организацию не лезут, контролю не поддаются — Кацуки решает просто наблюдать. И действовать по обстоятельствам.
Успокаивает, что Изуку не меняется. Одной проблемой меньше. Его опора, его константа на месте, значит, Кацуки есть, за что зацепиться. Хотя бы мысленно. Может, он даже так поступает бесчестно, но…
— Изуку.
К черту, он обещал себе никогда больше не делать того, за что потом придется извиняться.
— Изуку, — зовет он громче.
Шуршат простыни, Изуку с кряхтением и вздохами выползает из сна.
— Что?
Хуйня. Этот голос гораздо лучше тишины.
Кацуки поднимается с кровати и, не давая себе времени на ошибку, падает коленями на футон, нависая над осоловевшим, потягивающимся Изуку. В его влажноватых глазах отражается неверный свет уличного фонаря.
— Я тебя люблю.
Изуку медленно моргает и шумно вздыхает через нос.
— Угу, — он двигается на футоне, освобождая место, — иди сюда.
Кацуки, как зачарованный, подчиняется и ныряет в открытые объятия. Сильные руки ложатся на спину так, словно всегда там были. Изуку теплый. Кацуки утыкается носом в его яремную впадину и дышит, дышит этим теплом, пока в груди не становится мучительно жарко. Теснота объятий не утешает, но выражает столько доверия, что от сдерживаемой улыбки сводит скулы.
Это так на них похоже.
Кацуки засыпает, зная, что они никогда об этом не поговорят. Но точно не забудут.
— Ты пиздец какой горячий! В твоих данных ничего об этом не было! — шипит Изуку куда-то в макушку, стряхивает с плеча одеяло и закидывает ногу Кацуки на бедро.
Ок, значит, все-таки поговорят…
Не идиоты, разберутся.
— Завтра расскажу.
***