Work Text:
Ещё одно голосовое сообщение длиной в две минуты и тридцать две секунды получает в ответ сухое короткое «хорошо» и стикер с котёнком, который держит в лапах нарисованное сердечко. На это Антон получает реакцию — тоже сердечко. Улыбки оно не вызывает, и что хуже — нет и толики приятного тепла внутри, где-то в метафорическом сердце. Родной голос ласкает, обнимает, успокаивает, но звучит слишком обеспокоено и понуро, периодически затихая для паузы между длинными предложениями. Обилие междометий тоже ничего хорошего не сулит, добавляя бензин в огонь Антонового отчаяния. Он первый начал, непроизвольно.
Бабочки в животе давно не летают. Он не уверен, живы ли они до сих пор или лежат свёрнутыми чучелами без красивых крыльев. Может в спячке? Если это возможно. Или то, что он чувствовал всё это время, было не про бабочек, не про куколок и не про гусениц? Должно ли что-то жить в нём в таком ключе? Порхать, цвести и сиять? Он так не считает: его аллегория любви звучит иначе, и многие давно в этом убедились, когда слушали, анализировали и строили теории — одна страшнее другой.
Теперь "Солнце", как грань своей личности, он с трудом к себе относит пускай многие именно так его и называют. Яркий луч света, который озаряет пасмурный день, больше не про него. Антон чувствует себя не солнцем, а дискошаром. Яркий, сияющий, веселящий всех вокруг, пока на него падает свет прожектора, пока вокруг него есть люди, пока музыка не прекратит играть, пока камеры не перестанут снимать.
Усталый взгляд не отрывается от чата и последних сообщений. Стоит свечению чуть погаснуть, Антон тут же тыкает пальцем на экран. «Был недавно» мозолит глаза.
Обычно Арсений ждёт секунд десять или дольше. Терпеливо ждёт ответ, новое сообщение, голосовое или очередной стикер. А теперь он вышел почти сразу. Убрал, скорее всего, телефон в карман и занимается своими делами. Своим будущим. В груди мерзкий ком, словно злокачественная опухоль, пронзает болью.
Одиннадцать утра, четвёртая сигарета, третья чашка кофе и сотни историй Макса, которым конца и краю нет. Антон сидит на массажном кресле напротив пустующей будки для звукозаписи. Рядом на диване развалился Шевелев, который решил составить им компанию, пока Горох занят на Площадке. Макс сидит в противоположном углу, Олеся — рядом, прижимается к нему. Они говорят про совместный отдых в какой-то стране и маленькую бытовую ссору, но Антон не улавливает детали, постоянно отвлекаясь на неразборчивый шум в голове. Старается вникнуть из уважения к другу, но каждое предложение доходит крошками. Остаётся только кивать, делая очередную затяжку.
Был недавно.
Антон помнит их рекорд: болтали тогда до пяти часов утра и пришли на работу убитые, но счастливые. Глаза у обоих были красные от недосыпа, мешки под ними. И заснули на диване чуть ли не в обнимку — видели только Дима с Серёжей и предоставили им позже доказательства в виде нескольких фотографий. Вмешательство в личную жизнь — да, но им простительно.
Экран телефона гаснет, палец всё ещё покоится на нём. Руки холодные, хотя, зная Антона, давно должны были начать потеть. Из-за этой особенности его тела несколько сообщений, напечатанных в спешке, отправлялись на половине слова. Капли пота управляли его телефоном: часто приходилось вытирать ладони о собственную одежду, чтобы он не выпал из скользких рук.
Сигарета тлеет до фильтра, Антон тушит её о дно пепельницы, тянется за очередной и тут же мысленно бьёт себя по рукам. Помещение звукозаписи небольшое, окон нет, вентиляция в наличии и работает по таймеру. Как-то некультурно дымить — не его слова, — когда рядом те, кому это может не понравится.
Со временем сигареты потеряли тот эффект, который не раз отвлекал его. Помощи от никотина никакой, но других вариантов он не знает. Проблемы перед глазами расплываются в кляксу, мысли плавятся, тело живёт отдельно от души, которая отказывается идти на связь с сознанием.
Описать сложно, почти невозможно: он фильм такой смотрел — ужастик. Не один, само собой. Держался смело, пока не показался первый скример. Сердце тогда ушло в пятки и провалилось в ядро Земли. Оно бы не вернулось оттуда, если бы не чья-то рука, что так сильно держала его, не позволяя почувствовать себя в опасности.
Макс говорит что-то смешное, все — двое человек — смеются, Олеся закатывает глаза — история была про неё. Антон выдавливает из себя улыбку, матерится для вида и снова опускает взгляд на телефон в руках. Новых сообщений нет.
Бегает, подумал Антон. Учит сценарий — тоже вариант. А может, сейчас съёмки? Нет — он бы сказал ему. В груди сильнее сжимается ком, словно сосуды набухли и давят на стенки сердца. Быть может, он сказал, но Антон прослушал. Прослушал, как шутку Макса, как «важные» слова креативного, как монолог Игоря, как что-то не столь важное для него. Дрожь прошлась по коже волной вонзающихся игл.
— Антон, — ему кажется, что Макс кричит, но голос ровный.
Он вскидывает брови, несколько театрально от неожиданности. Набрался у своего, теперь ходит вторым актёром. Слишком много внимания на нём: три пары глаз — обеспокоенные, вопрошающие и выжидающие - ждут чего-то от него. Ответа, который он не способен сформулировать: сложно объяснить абстрактное, гнетущее и мерзкое.
— Отвлёкся чутка, — отмахивается в своей манере и снова опускает взгляд на выключенный экран - ничего.
— Мы заметили, — говорит Олеся. — Что-то случилось?
— Устал немного, как всегда, — голос бодрый, плечи выпрямляет и позу на более расслабленную сменяет.
— Точно, — поддерживает Шевелев, — у тебя же вся неделя была забита.
Наступает короткое молчание, длиной в секунд десять, не больше. Антон цокает, делает вид, что смотрит что-то очень важное в галерее. Съёмки были не только всю предыдущую неделю, но и позапрошлую и ещё неделю назад. Он привык. В последние годы, можно даже сказать, свыкся. Думал, что это не окажется таким большим нюансом в его жизни. Отчасти так и есть: в его жизни всё стабильно, в их — не очень.
— Мне кажется, я могу понять, почему так, — всерьёз заявляет Олеся. — Ты мои советы не соблюдаешь. Говорила носить красное по вторникам — и где оно? Хотя бы трусы красные надел.
— Главное, чтобы недорогие были, — хвастается Макс знаниями шоу своей девушки.
На минуту удаётся отложить телефон экраном вниз на бедро, но из рук выпустить пока тяжело. Олеся опять начала крутить свою шарманку про карты, звёзды, чакры и нумерологию. Антон старается не закатывать глаза, не показаться скучающим и не заснуть под высокий голос Олеси, когда та особо возмущается. Получается, откровенно говоря, неплохо.
Идти против кого-то со своим мнением не самая сильная сторона Антона. Сюда подошла бы слабая, но и нюней, который живёт по чужой указке, его назвать нельзя. Припомнить ему можно лишь юные годы, когда он только-только начинал светить своим лицом на всю страну — он не знал, к чему это приведёт и чего это будет стоить. Таких разговоров было много: где-то беседа, где-то дискуссия, где-то ссора, где-то прямые обвинения, и каждый раз один финал, который осточертел. Уйти подальше, забыть, надеяться, что решение придёт само, упадёт на голову, как яблоко или наковальня. От второго предмета толку больше: урок будет выучен на всю жизнь.
Внезапно Макс подпрыгивает с дивана, как в жопу ужаленный и кидается к пульту управления. За ним идёт Олеся, верная любимому и его страстным порывам. Антон не спешит вставать с места. Наблюдает, как Заяц надевает наушники, настраивает что-то и приплясывает. Пока они заняты, он снова проверяет телефон и, убедившись, что нет новых сообщений, кладёт его в карман широких джинс.
— Шаст, давай запишем кое-что, — звучит не вопросом, а призывом к действиям.
И снова это поганое чувство. Нежелание делать то, что привносило смысл в его жизнь. Горько говорить обо всём в прошедшем времени. Словно он собственными руками похоронил своё творение, перед этим испоганив его и сделав очередным незавершённым пунктом списка целей. Ему больно, но именно она — боль — сейчас внутри диктует ему, что делать. По крайней мере, Антон больше не внушает себе ложь и признаёт вещи такими, какие они есть, пускай не сразу и не все.
Противоречивые чувства съедают его заживо при виде пульта управления. Хочется оттолкнуть всех от оборудования, выставить за дверь, чтобы не мешали, и погрузиться в собственный непостижимый рай на какое-то время, чтобы задышать вновь, жадно глотая кислород так, словно он платный. Плата — его комфорт, работа, репутация, слава и его личность.
Он мысленно бьёт себя по руке. Не хочет ощутить себя художником, который бросил когда-то кисть, а, вернувшись, обнаружил, что талант ему больше не подчиняется.
Почти полтора года прошло с последнего раза, когда он держал свою "кисть" в руках уверенно. Тогда он сделал слишком громкое для чужих умов заявление, которое должно было остаться тихим, но искренним признанием в любви. В любви, которая ускользает от него, как песок между пальцев. Антон не имеет права его винить.
Антону хочется повернуть время вспять, узнать, когда всё пошло не так, что он сделал неправильно, в какой момент надо было остановиться, в какой момент он принял неверное решение, в какой момент прослушал то, что могло ему помочь. Душа тянется открыться всему миру, чему Антон стойко сопротивляется.
Первым из студии ушёл Шевелев: перекинулся парочкой фраз с Максом и попрощался со всеми. Сладкая парочка задержалась подольше, предложила отвезти Антона до дома, однако тот решил остаться. Друзей он проводил до парковки: в основном, говорил с Максом, что в переводе означает — Макс говорил, он слушал.
Когда машина отъехала достаточно далеко и скрылась за поворотом, наступила тишина — всеобъемлющее спокойствие. Мысли, что пульсировали бесконечным повтором чужих фраз, сменились ровной линией на кардиомониторе. Фоном звучит мерзкий разъедающий уши писк, и так продолжается до самой студии, пока его не перебивает хлопок закрытой двери.
Он один, если не считать уборщика, который работает в наушниках и ничего не слышит ровно до момента, когда приходится сменять ненавистную песню в плейлисте, которую он почему-то ещё не удалил. По методичке «Серые будни Антона Шастуна» сейчас он должен окинуть комнату быстрым беглым взглядом, расставить всё на свои места и уйти последним. Сесть на такси, поехать домой и… и быть с ним. Быть с Арсением. Если тот дома, который пустует вторую неделю.
Был недавно.
Не только в сети, но и в его жизни. Парадоксально и нелогично выходит, если озвучить мысли вслух: сопротивляется своей тревоге Антон, отдаляется Арсений, которому, очевидно, надоело терпеть чужие эмоциональные качели. Будь у Антона возможность, то прямо сейчас дёрнул бы за рычаг, остановил бы этот механизм и позволил им обоим взять передышку. Нет, не в отношениях, ни разу нет! Им нужно хотя бы раз позволить себе не бояться, не скрываться, не стыдиться, не избегать — хотя и последнее активно и выполняется Антоном, как утренняя пробежка, что характерна для Арсения. Необходима передышка от рамок, которые они не выбирали, но в которых родились и выросли и какое-то время вынуждены жить.
Многие пары так живут, существуют или сосуществуют долгие годы в мире, гармонии и понимании. С одной стороны всё перечисленное есть и у них, быть может, даже в изобилии, но понятия исказились и смешались, как крышки от баночек с краской в руках ребёнка. Под гармонией скрывается отсутствие совместного досуга; под пониманием — выслушивание накопившегося дерьма по голосовым сообщениям или редким в последнее время звонкам.
Арсений всегда рядом. Не всегда физически, не всегда может найти время, но он рядом и старается помочь. Антон ощущает себя последним лжецом, кем-то на вроде изменщика или предателя, который прячет сокровенное от своей второй половины. Говоря откровенно, это не секрет, который способен разрушить всё, что они муторно строили, но сам факт субъективной необходимости утаивать тяготит. Арсений хочет знать, хочет быть рядом, хочет протянуть руку помощи, но каждый раз встречает отчаянное сопротивление.
Антон устал нагружать других своими проблемами, своим характером, своей тревогой, своими трудностями на «пустом» месте. Ему надоело нагружать любимого человека своей никчёмной версией, которая сама не понимает, чего хочет и почему чувствует то, что мешает всем.
Он не один такой. Терапия стала обязательным пунктом в жизни каждого человека, который прожил в этом мире дольше десяти минут. Кого ни спроси, все посещают специалиста, что-то прорабатывают, делают хотя бы что-то ради поганой стабильности, не уточняя, плохо им или хорошо, ведь Антон знает — им никак. Никак.
Специалист оценит бардак, но не уберёт его. Он или она будет проводником, который только подтолкнёт к уборке: быть может, даже метлу или тряпку для удобства дадут, но всё остальное сам. Антон через это проходил, когда было время, силы и банальная необходимость, когда из рук валилось всё, что только могло, включая собственное здоровье.
Нескончаемые думы сильно изнуряют, выматывают и высасывают остатки воли — не к действиям, а к подобной жизни, где он выполняет роль якоря. Не такого, который удерживает веру, помогает не пойти по ложному пути и хранить стабильность. Он якорь, который мешает двигаться прекрасному кораблю вперёд навстречу новому, неизведанному.
Тело его функционирует отдельно от сознания: бывает, подойдёт к окну и засмотрится на птиц или длинную московскую пробку. Простоять Антон так может больше четырёх часов, в любом состоянии, в любой локации, с перманентно-звенящей пустотой внутри. Пейзаж работает, как гипноз: в голове ничего, на душе тоже, перед глазами редко сменяющийся кадр. Словно в астрал выйти и не осознавать до конца, когда возвращаешься в реальный мир.
Он вновь проверяет телефон — одни рабочие сообщения, что-то от Димы и спам. Машинально заходит в чат с Арсением, где снова, как бельмо на глазу, светится бледными буквами «Был недавно». Антону хочется швырнуть телефон в стену от собственного бессилия, от страха и сожалений, которые до сих пор не намерены дать ему хотя бы одну никчёмную, но утешительную подсказку, как всё исправить. Как исправить себя.
Мир сжимается до размеров маленькой студии звукозаписи. Здесь душно, пахнет никотином и кофе. Будка забита ненужными вещами. Плотные двери, звукоподавляющие стены, герметичность помещения отсекает факторы внешнего мира — раздражающие звуки, визуальный шум. Пальцы осторожно проходят по кнопкам, переключателям и регуляторам, словно ребёнок изучает новый для себя предмет. Щёлкает главный рубильник, панели зажигаются мягким светом — голубым, зелёным и тревожно-красным. Потом — по цепочке: микрофонный канал, уровень входного сигнала, линия возврата. Пальцы двигались точно и неспешно — он не смотрит, просто чувствует, где что. Как пианист, который знает свою партитуру наизусть.
Внутри больно кольнуло, снова. Антон печально усмехнулся самому себе от нахлынувших воспоминаний. Запись, редактирование, снова запись, подбор битов и горящие глаза, что видели цель, и дух, что разрушал любые препятствия. Музыка — часть его, над которой у него есть контроль.
Он сам себе музыкант, режиссёр и продюсер. В его музыке нет границ, проведённых контрактом, нет фальшивых образов, нет места для дешёвой игры. Есть только Антон — самый настоящий и обнажённыйNaked)) перед теми, кто, даже послушав его искреннее и громкое откровение, не услышат самого важного. Он знает, он был готов, он смирился, отпустил и на время нашёл свой покой.
Всему хорошему рано или поздно приходит конец, как бы сильно люди ни пытались оттянуть этот момент. Когда общественность узнала о его музыкальной страсти, его это не волновало от слова совсем. В глубине души он даже хотел, чтобы некоторые жили в догадках, что не оставят их в покое. Арсений успел показать ему столько чужих дискуссий на тему «Кто такой этот Hasnuts?» — одна смешнее другой.
Антон вздыхает. Мычит тихо, пытаемый постоянной болью в виде ударов в груди. Порой эмоциональные недомогания переходят в физические, что пугает его не на шутку. Признаться честно, ему надоело анализировать и выяснять тому причины, достаточно понимания, что это с ним навсегда и не надо тратить время на пустое лечение. Это как избавиться от привычки курить — много раз пробовал, срывался, искал альтернативы, но в итоге находил себя с сжатой между пальцев дотлевшей до фильтра сигаретой. Арсений его не ругал, лишь смотрел укоризной.
На периферии сознания крутится мелодия, бит, параллельно звучат слова, сложно разобрать из-за пелены тревожного гула. Она, как навязчивая психоделическая музыка, въелся в подкорку. Включается в самые неожиданные — да и обыденные — моменты и портит весь настрой на день вперёд. Удача, если она пройдёт вспышкой в несколько секунд.
Микрофон включён, как и всё остальное — готово для записи. Антон открывает рот, но губы застывают, чуть приоткрыв ряд передних зубов, и снова смыкаются. Что он тут забыл? Что он ищет, чёрт возьми?
Многие уверены, что Hasnuts всё - не будет больше творчества, загадок и неожиданных "выходов в свет" . Это было не более чем баловство, которое подошло к своему завершению полтора года назад, или даже больше. Антона трясёт: он забывает важные детали, которым они раньше посвящали годовщины. Тошнит. Он ругает себя за очередной акт бессилия и самобичевания, старается засунуть переживания как можно дальше, чтобы те не отравляли ему жизнь. Он не знает, чего хочет. Он не уверен в ценности того, чего так долго добивался. Его лодка перевернулась: плыть по течению больше не вариант.
Антон тянется выключить пульт, когда раздаётся телефонный звонок. Звук до его слуха доходит не сразу. Где-то через секунд десять он понимает, откуда мелодия и вибрация. Руки дрожат, беспорядочно водят по телу в поисках грёбанного телефона, который он не выпускал из рук весь день.
Арс. В сети.
Сердце бьётся сильнее некуда, больно давит на рёбра, норовя сломать их, хоть это и невозможно. Трезво думать не получается, как бы Антон мысленными пощёчинами ни приводил себя в чувства. Ему нужна минута: собраться, прийти в себя и выровнять тон голоса — всё в порядке.
— Арс, — голос ровный, получилось. Нога дрожит, стучит по полу, но по телефону этого не слышно.
— Я переживаю за тебя, — Арсений говорит это каждый день разными словами: порой намёком, порой прямо. Он держит паузу, но по ту сторону ничего не следует, поэтому, продолжает: — Антон, я понимаю, ты не маленький и можешь решить свои проблемы, но, — переводит дыхание, — что бы там ни было, я хочу быть рядом. Настолько, насколько ты позволишь.
Вразрез серьёзным утешительным словам Арсений издаёт смешок. Не нервный, скорее жалостливый, словно перед этим он плакал, отчего под рёбрами возгорает очередная вспышка боли, будто шарик надули до предела и тот не выдержал. Арсений продолжает тише:
— Но не обещаю, — Антон недоумевает, пока не слышит конец фразы: — Я очень люблю твоё личное пространство.
Смешно, но от чего так ноет-то? Эмоции жаждут выйти наружу, колотят стальную дверь выдержки Антона, которая трещит по швам. Оказывать сопротивление бесполезно, утомительно и слишком больно, как для него, так и для Арсения. Антон сглатывает — по ощущениям целый ком колючей проволоки — и произносит ломаным голосом:
— Я в студии звукозаписи, — слова даются с трудом. — Арс, я, — словарный запас иссякает с каждой дополнительной минутой раздумий, больше похожих на немую истерику. — Мне столько надо тебе рассказать, я… ты мне нужен, тут.
Последние слова Арсения не разобрать из-за шума в голове. Одно ясно — он прибудет где-то через десять минут или меньше, отчего Антон выгибает брови в изумлении. Телефон падает из рук на паркет.
Он наклоняется за телефоном, поднимает его и резко осознаёт, что не может повторить то же самое со своим телом. Ноги его не слушаются, как и руки, что снова роняют телефон на пол. Паника не окутывает, совсем нет. Она душит его отростками: сперва немеют части тела, словно под парализующим ядом, после тошнит так, что хочется избавиться от всех внутренних органов, чтобы больше не чувствовать противную желчь, подступающую непроизвольно к горлу, затем перекрывается доступ к кислороду — худший этап для Антона.
Страшно каждый раз, как в первый. Будто маленького мальчика заперли в тёмной комнате без окон и дверей, где никто не услышит его крики. Кричать ему хочется сейчас больше всего на свете, но он банально не может сделать короткий вдох, чтобы почувствовать протекающую в себе жизнь. Зацепиться за тусклую надежду и вырваться из удушающей петли.
Сбивчивое дыхание. Прерывистые вдохи и выдохи у самого уха. Кто-то задыхается — быть может, он сам. Может, душа окончательно покинула его тело, и всё происходит не с ним. Кому-то плохо, словно после марафона — ему? Одышка чётко слышится сквозь белый шум, что заложил уши, слишком чётко. Глоток свежего воздуха.
Вдох.
Антон ощущает себя камнем, который бросили с моста в бушующую реку. До этого он прекрасно дополнял пейзаж нежных незабудок на весеннем цветочном поле вблизи дороги в прекрасные края.
Выдох.
На дне не так уж и плохо. Свет проникает редко, большую часть времени темно, но не смертельно. Скучно, тягостно и нудно.
Вдох.
Течение усиливается и уносит его с большой скоростью, попутно ударяя о каждое встречное препятствие. Больно, неприятно, но после привыкаешь. Смотришь на другие камушки, что ломаются в крошки при столкновении, и радуешься своей целостности.
Выдох.
Его прибивает к мелководью на берегу реки. Голова перестаёт кружиться, картина перед глазами обретает ясные очертания. Камушек покрыт грязью. Он отходит от произошедшего.
Вдох.
В такой позе мир не увидеть, но отсутствие постоянной дикой тряски радует. Дожди только пугают — могут смыть его обратно в реку. Но этого не случается. Напротив, грязь вокруг очистилась.
Выдох.
Вокруг так спокойно, что практически пусто. Такой расклад его устраивал, пока каменное нутро не ощутило воздействие внешнего мира. Не бушующая река и не проливной дождь. Это было тёплое прикосновение и голубое чистое небо.
Вдох.
Опять его чутка укачало, словно ребёнок несётся с ним в руках, чтобы показать находку своей маме или отцу. Камень держат крепко, будто осколок булыжника — самое ценное в этом мире.
Выдох.
Тепло, мягко, приятно. Как в эпицентре цветочного поля в самый разгар цветения. Его окружает запах сирени, в котором он хочет утонуть. Он не видит причин себе отказывать и делает… Вдох.
— Шаст, — доносится обеспокоенный голос.
Минуту Антон не понимает, что случилось, откуда тут Арсений, почему они сидят на полу и почему по его щекам текут слёзы. Вопросов много и с каждой проведённой на полу минутой меньше их не становится, но сил и осознанности хватает только на молчаливое ожидание действий от Арсения.
Красные — то ли от внезапных слёз, то ли от сильного прищуривания — глаза бегают по лицу и фигуре Арсения, цепляясь за него, как за спасательный круг. Волосы потные и спутанные, несколько прядей падают на лицо и прилипают ко лбу. Одежда — серая спортивная форма и чёрная майка — пропиталась потом и источают лёгкий солёноватый запах. Влага снова накапливается в уголке глаз, Антон даже не тянется вытереть её или сморгнуть. Дрожащими ладонями он берёт Арсения за лицо и впивается в его губы поцелуем, полным мольбы о помощи.
Руки больно сжимают щёки, отчего Арсений мычит, но не отстраняется. «Пощады» просить пришлось, когда в лёгких закончился кислород, отчего голова чуток пошла кругом. Антон прервал поцелуй, дав ему сделать вдох и выдох, и прильнул к нему с новой силой.
Для него Арсений единственное, что сейчас имеет значение. Единственное, что реально в мире, который становится больше похож на симуляцию. Единственный, кому он доверяет себя настоящего, как бы плохо ни было — пускай и не сразу.
От отчаянного, грубого и требовательного поцелуя Антон перешёл к умеренному касанию губ губами, пока окончательно не оторвался от них. Руки по-прежнему лежали на обеих щеках, не давая отстраниться: между их губами было от силы пять сантиметров. Оба затаили дыхание, боясь неверным движением нарушить только-только восстановленное затишье — желательно без последующей бури.
Антон несколько раз оставляет поцелуи на покрасневших губах Арсения. От неожиданности тот не успевает на них отвечать, а после перестаёт пытаться, полностью доверившись Шастуну. Расстояние между ними увеличивается, позволяя заглянуть в глаза друг другу: в зелёных горит тусклый свет, в голубых - читается страх за родного человека. Антон отводит взгляд в сторону — стыдно, хочется попросить прощения за своё импульсивное поведение, но Арсений опережает его:
— Ты не обязан мне всё рассказывать сейчас, — вытирает солёные дорожки на его щеках. — Тебе нужно отдохнуть, я принесу воды. — Арсений хочет встать, но Антон не позволяет.
— Останься, — практически умоляет его. — Арс, я, — не может не осекаться на каждом слове, — я такой идиот.
— Дурак ты, а не идиот, — ласково отвечает ему Арсений, не теряя волнения в голосе. Антон нервно смеётся.
— Как ты тут оказался? — разговор идёт на отвлечённую тему — они обсудят произошедшее, но не сейчас.
— На пробежке был недалеко отсюда, — держит паузу, — потом твои слова, и вот я здесь. У тебя была паническая атака?
Шастун сжимает губы в тонкую линию и снова хочет отвести взгляд, словно ему есть чего стыдиться. Кроме постоянного избегания разговора.
— Была, — вздыхает, — но сейчас всё хорошо. — Арсений кивает, понимая, что дальше последует «всё в порядке» и «не о чём переживать», однако Антон продолжает чуть весомо: — Я много думал о нас, нашем будущем и том, что может случиться. В какой-то момент мысли ушли слишком далеко и становились всё более запутанными или что-то типа того.
— Мы много раз говорили об этом, — аккуратно перебивает его Арсений. — Если тебя это тяготит, то не надо думать об этом так часто, у нас ещё есть время. — Но тут отрезает Антон:
— В том-то и дело, что времени практически нет, — выходит громче, чем он рассчитывал.
Тяжело и чревато последствиями выплёскивать весь накопленный груз за один раз. Вероятность ляпнуть что-то некорректное или несвязанное с сутью дела велика, и только бог знает, к чему это может привести.
Арсений терпеливо ждёт, пока Антон соберётся с мыслями, что беспорядочно копошатся в его ноющей голове. Они рассыпались подобно листам бумаги на полу, как тысячам страниц, вырванным из книги и разбросанным по разным уголкам. Хуже, если страницы не пронумерованы или каких-то не хватает, или книга и вовсе написана на неизвестном языке, который с трудом перевести правильно.
Тягостных моментов, заевшей пластинкой играющих на нервах каждую секунду их жизни, стало больше, чем хотелось бы. Странно такое в принципе хотеть, но не суть. Антон цокает, уставший подбирать правильную формулировку, и оглашает первое и самое наболевшее, что цепляет.
— Меня преследует ощущение, будто я окончательно выгорел ко всему, что делаю. От съёмок мне никак. Как только слышу про очередное шоу, где меня ждут, хочу исчезнуть, после концертов голова болит так сильно, что хочется биться ею об стену, про Площадку и вовсе говорить тошно, — голос срывается. — Но одна только мысль, что это всё уйдёт из моей жизни, меня пугает. Я... Я порой думаю, а может и знаю, но не хочу признавать, что ничего другого не умею, кроме как светить лицом и по-дурацки улыбаться в камеру, шутить на потеху другим и кривляться.
Лёгкий шок не позволяет Арсению произнести утешительные слова, несколько фраз поддержки или временную сладкую ложь, чтобы снизить тревогу Антона. Арсений слышал это много раз в самых разных формулировках последние полгода. Время от времени даже видел в настроении Антона, что излучало веселье, нотки уныния и обречённости, которые цепями обвивали его душу.
Арсений тянется к нему, обнимает, чувствует, как в ответ ослабленные руки ложатся на его спину, а мокрые глаза прячутся в ямку у его шеи. Они сидят на грязном полу в обнимку, не боясь, что их застукают в столь компрометирующей позе. Им бы этого не хотелось, да и мысли забиты другим — более важными вещами.
У Антона не было привычной истерики. Он в целом никогда не истерил в стандартном понимании этого явления. Слёзы не текут, мелко дрожит тело, глаза закрыты, словно он уснул на чужом-родном плече, ощутив волну безмятежности, о которой давно позабыл. Пальцы Арсения нежно гладят Антона по волосам, пока губы мягко прикасаются к виску: оставлять полноценные поцелуи не выходит, но и этого ему вполне достаточно.
— Я пытался как-то побороть эти мысли, — спокойнее мычит Арсению в плечо, — пытался сопротивляться им, и где-то получалось, а потом они накатывали по новой. На ровном месте, просто так, без какой-либо причины.
— Шаст, — тянет ласково, немного отстраняется, чтобы удобнее было говорить. — Причины есть, поверь мне, я знаю. Твоя усталость, порой нервозность и апатия возникает не на пустом месте, у них есть причины.
— Мне просто... — слова даются с трудом: всё смешалось, и каждая ранее неозвученная мысль рвётся вперёд без очереди, чтобы вырваться на свободу из плена само-принудительного молчания. — Тебе никогда не хотелось, чтобы я перестал быть таким?
— Каким? — одними глазами вопрошает Арсений, вводя Антона в ступор. Будто он должен знать ответ на вопрос, но он не знает. По реакции не понять, рад Антон этому факту или опечален ещё больше.
— Антон, я не...
Его перебивают:
— Я постоянно накручиваю себя, не знаю, чего именно хочу, я больше ни в чём не уверен, я... — накрывает рукой лицо, мычит и вздыхает устало. — Мне порой кажется, что я так и не повзрослел: остался маленьким мальчиком, который живёт мечтами, играет в знаменитость, у которой всё всегда хорошо. Почему так сложно держаться за то, что любишь? Как ты меня ещё терпишь?
Это поднимает волну возмущения у Арсения. Несколько раз быстро моргнув, он смотрит на Антона таким взглядом, словно тот нанёс ему личное оскорбление.
— Блять, — резко начинает Арсений, — в смысле терплю? — прозвучало громко, отчего Антон тушуется и осознаёт, что ляпнул лишнее, пускай этим вопросом он часто задаётся. Арсений чуть тише, но также чётко продолжает: — Шаст, я не понимаю всего, что творится в твоей голове. Вижу, как тебе плохо, но я не могу помочь, потому что ты сам мне этого не позволяешь. Уверен, ты думаешь, чем больше будешь этим «докучать», — показывает пальцами кавычки, — тем сильнее мне надоешь или меня заебёт всё это дерьмо, но, пожалуйста, хотя бы раз послушай мои слова, а не свои накрутки.
На лице напротив не отображается гнев как такового, но есть отчаянное желание достучаться до спутанных, как клубок ниток после котёнка, мыслей. Какой же Антон упёртый козёл! Арсений кладёт обе ладони ему на плечи, садится между его согнутых и раздвинутых в стороны коленей, будто готов трясти его, как болванчика, чтобы собрался с мыслями.
— Антон, послушай меня! Терплю я противный дым от сигарет Димы, когда мы останавливаемся в отелях; терплю я бесконечные опоздания Серёжи; терплю пустую бессвязную болтовню Стаса - терплю любую хуйню, но только не тебя, — трясёт слегка за плечи, чтобы не отводил от него взгляд. — Я тебя люблю. Люблю!
Антон хотел было что-то сказать, но Арсений накрывает его губы своей ладонью, чтобы тот дослушал.
— Моя любовь не решит ни одну твою проблему, Шаст, я знаю, и ты это знаешь. Нюансы в том, что она может даже создать ещё больше проблем, неудобств, конфликтов, мелких ссор, но не это ли значит, что она живая? — смеётся тихо, вопреки наполненным горькой правдой словам. — Несколько лет назад я спросил, готов ли ты взять такую ответственность, помнишь? — Антон кивает. — Ты сказал, что готов, а потом около недели пытался мне это доказать самыми дурацкими способами и у тебя получилось, — Арсений сглатывает, облизывает пересохшие губы, будто готовый расчувствоваться, что недалеко от правды: — Вспомни, почему мне было страшно.
Антон накрывает его руку своей. Она чутка дрожит, покрытая липким противным потом, а на её внутренней стороне отпечатались следы от обгрызенных в стрессе ногтей, которые остались от сильного сжатия кулака. Физической боли не осталось, лишь короткие едва ощутимые пульсации.
Арсений настойчиво просит его вспомнить начало их отношений и тернистый путь к их счастью. Совместному счастью, которое они всё ещё строят с периодическими перерывами на мелкие неполадки, отбирающие порой много сил. Такое не забыть: картина до мельчайших деталей предстаёт перед глазами — место, время, то, во что они были одеты, их внешность и обстоятельства. Помнит даже марку дешёвых сигарет — деньги были, но он боялся тратить только заработанное на такую мелочь.
Ладонь с Антонова рта пропадает, позволяя заговорить. Антон смеётся от нахлынувших воспоминаний и от того, какими они были дураками. Да и сейчас ими являются, но в меньшей степени по отношению друг к другу.
— У тебя была так себе причёска, — находит с чего начать Антон. Арсений меняется в лице, но продолжает улыбаться и внимательно слушать. — Ты говорил, тебе неловко и это неправильно. Потом наступил период, — осекается в поисках правильных слов. — Арс, при чём тут это?
— А при том, что я тогда сказал то же самое, что ты сейчас, — повышает голос. — История повторяется, а мы поменялись ролями.
Антон помнит. Ему сейчас столько же, сколько Арсу было тогда, может, чуть больше. Шастун был восходящей звездой, которая только-только встала на путь медийной личности, кумира молодёжи и ведущего собственных шоу. Арсений, несмотря на более солидный для тогдашнего Антона возраст, был менее уверен в себе, хотя и имел чёткие представления о том, что ему надо и чего он хочет. Мечты его исполнялись муторно долго, часто стояли без прогресса на месте, а отказы после проб стали обыденным явлением.
После очередного неудачного дня Арсений вместо своего номера завалился к Антону, не сразу поняв, что не так. Димы, с которым он обычно жил в одном номере, не было, и вернулся позднее обычного, позволив сладкой парочке вдоволь насладиться компанией друг друга. К сожалению или к счастью, ничего между ними не было, кроме долгих разговоров, признаний, откровений и поддержки. К отношениям они тогда не добрались, но доверились друг другу.
Позже Антон попросил довериться ему вновь. Такой молодой, совсем зелёный, как его прекрасные и наполненные искренностью глаза. Арсений не знал, на что соглашается, но был уверен в нём. Настырный, но учтивый; озорной, но не глупый; неопытный, но готовый всему научиться — в него Арсений влюбился, и его же боялся погубить своим характером.
Одно дело знать, что он печалится после неудач в кино, а другое наблюдать его переживания наяву. Была агрессия — не на определённого человека, а на обстоятельства и себя; была печаль, которая не уходила днями, а то и неделями, и месяцами; были редкие слёзы, которые Арсений старательно прятал до поры до времени - было многое, что не каждый вытерпит, но Антон не терпел, он любил и любит до сих пор.
— Порой я хочу вернуться на несколько лет назад. Когда «Импровизацию» закрыли, никто не знал, что будет дальше, а мы спокойно жили несколько недель, не думая о ближайшем будущем. Порой хочется вернуться и поставить там точку. Куда мы идём? Что с нами будет, когда всё закончится?
Если бы Арсений каждый день проговаривал себе эти вопросы, то давно сошёл бы с ума. Не в том плане, что представляет себе Дима и другие. Он бы загнался так сильно, что без успокоительных не смог бы дальше функционировать, а Антон с этим пашет, как проклятый.
— Можно я спрошу тебя кое о чём? Ты должен ответить честно, — Антон хмурит лоб, но кивает — ему больше нечего скрывать. — Когда ты задаёшься вопросами о будущем, я в них рядом с тобой?
— Да, — не тратит ни секунды на размышления.
Ничего удивительного Антон в этом не находит. Он любит Арса, хочет быть с ним всю жизнь и какое бы трудное у них ни было будущее, оно будет их. По крайней мере, он будет стараться всё для этого делать. Жалко только, что в последнее время он не замечает, как всё валится из рук, как он, боясь докучать, отталкивает любимого от себя и не делится и половиной всех переживаний.
— Тогда позволь мне быть рядом. И нет, ты ни разу мне не надоедаешь, ясно? Я хочу быть рядом не из одолжения, не из жалости и не из чувства привязанности. Я хочу быть рядом по любви.
— Прости, — снова ненавистная дрожь. — Прости, что заставил тебя переживать по…
— Скажешь пустяк, я тебе хуй откушу, — строго отрезает Арсений, и Антон сжимает губы в полоску — точно хотел это сказать.
— Хорошо.
— И ещё, — Шастун хочет встать, но Арсений удерживает его на месте и подползает ближе, оказываясь вплотную прижатым к его груди плечом, а головой на плече, — ты самый удивительный человек из всех, кого я встречал, не потому что я люблю, а потому что это чистая правда. Ты рано оказался на виду у всех, практически живя по чужой указке, но смог сохранить себя настоящего. Антон, ты удивительный, умный, красивый, безумно талантливый и ни разу не глупый или ленивый. Ты прекрасен во всём. Единственное, о чём я жалаею, так это о том, что так долго тянул лямку и не согласился узнать тебя поближе с первой встречи.
— Ты всегда знаешь, что сказать, — Антон обнимает его, сильно сжимает, немного болезненно, но Арсений не возражает, улыбается и добавляет:
— Это твои слова. Тогда — в номере — ты сказал их мне, а я запомнил на всю жизнь и повторял время от времени.
— Ты меня добьёшь, — тянет Антон, действительно близкий к тому, чтобы расплакаться, но вместо этого целует Арсения во вспотевшие пряди волос и лоб.
— Продолжу, пока не перестанешь сопротивляться и позволишь быть рядом, — фыркает тот в ответ.
Антон ничего не говорит, валит себя и Арсения на пол, не размыкая объятий. Ему не мешает запах пота, закрытая, но не запертая дверь, и возмущения самого Арса, которые длятся от силы секунд десять. Паника отошла на второй план. Она никогда не уйдёт, будет выжидать момент, чтобы напасть, и с каждым новым разом Антон будет чуть сильнее, чем в прошлый.
Мир сжимается до размеров маленькой студии звукозаписи. Здесь душно, пахнет никотином и кофе. Будка забита ненужными вещами. Антон не скоро узнает, что такое жизнь без тревоги, но с Арсением в своих объятиях, он ощущает только покой.
О невыключенном микрофоне и идущей записи он узнает только потом.