Work Text:
Синцю совершает сразу несколько ошибок, из-за чего то, что с ним происходит, собственно, происходит.
Первое – он слишком часто использует школьный компьютер по совершенно неправильному назначению. Он смотрит на нем аниме, штудирует комиссионные магазины, подбирает себе крутые аутфиты в Пинтересте и слушает лайв-версии его любимых песен. И, как вы могли заметить, ничего из этого не имеет ничего общего ни с написанием статей в частности, ни с журналистикой в целом.
Вторая его ошибка, на самом деле, напрямую связана с первой. Помимо статей и обзоров, которые ему нужно писать, Синцю пишет то, что ему писать вообще не следует. В этот список входят треды в твиттере, которые, пусть и набирают много лайков и цитирований, все равно должны быть написаны с его телефона, а не школьного компьютера, доклады по биологии, на которые он тратит время и ресурсы их клуба, длинные и проникновенные сообщения друзьям, в которых расписывает все свои искренние чувства.
И фанфики.
О, не перечесть, сколько дерьмового фанфикшена он написал на этом компьютере за все года, что провел в клубе журналистики.
Собственно, все это приводит к третьей ошибке. Он никогда не озадачивается над названиями, когда создает файлы. «Папка 29», «Новый документ (4)», «Фото с фестиваля 15» – лишь малые экспонаты в его коллекции скучных названий, над созданием которых он никогда не ломает голову.
И в момент, когда он закрывает несколько текстовых документов сразу и сохраняет их под автоматическими названиями «Текст (30)» и «Текст (31)», он тоже закрывает на нейминг глаза.
Наверное, вы уже смогли догадаться, что произошло. Множество его мелких, несерьезных, глупых ошибок в итоге приводят к одной большой, серьезной, ничуть не хихозной проблеме.
И пусть хоть один человек потом скажет ему «я же тебя предупреждал».
– Я же тебя предупреждала, – немного раздраженно, немного позабавленно говорит ему Сянлин через час после того, как случается Происшествие. Она немного отвлекает его от того, чем он занимался последние, ну, полчаса, что включает в себя твердый стол, его не менее твердый лоб и тысячу сожалений, что он вообще родился на свет. – Сколько раз я тебе говорила, что хранить личные файлы на общем компьютере – дерьмовая идея?
Много. Это было сказано ею много раз, и каждый подобный монолог Синцю пропустил мимо своих ушей.
Возможно, если бы он чаще слушал умных женщин в своей жизни, она не была бы такой катастрофой, в какую превратилась сейчас.
Синцю не говорит никаких отговорок, в коих он мастер, показывая, что он понимает всю серьезность Происшествия. Вместо этого он дергает себя за волосы (снова), прикладывая слишком много сил (снова), и Сянлин бьет его по руке, чтобы предотвратить раннюю алопецию.
(Смешно. За что Синцю и благодарен своим генам – так это за то, что ему и его шикарным, густым, роскошным волосам эта напасть никогда не грозит).
Его важное занятие (страдание и самобичевание) прерывает Синъянь, совершенно невозмутимо и невероятно громко врываясь в их лично пространство и отодвигая стул. Вместо того, чтобы сесть на него и присоединиться к их небольшой компании, она ставит ногу на этот самый стул и облокачивается об него, показывая, что уж она-то здесь невероятно крута.
Она, как всегда, права. Едва ли Синъянь смогла бы оказаться когда-нибудь в той ситуации, в которой обнаруживает себя он.
– Бро, – с придыханием и абсолютным восторгом и в голосе, и в глазах говорит она. Ее голос разносится по всей библиотеке, и им везет только с тем, что в послеобеденный период здесь никогда никого не бывает. Она наклоняется чуть поближе, всматриваясь в него, будто не может поверить, что видит перед своими глазами, и улыбается так, что становятся видны ее маленькие клыки. – Ты – абсолютно лошпедский распиздяй.
– Синъянь! – ужасается Сянлин. С ее губ никогда не срывалось ничего грубее «черт возьми». Синцю, с губ которого срывались вещи намного хуже, просто переводит на нее страдальческий взгляд. – Где твои манеры?
– Там же, где и его здравый смысл, – она кивает в его сторону. Удивительно, какой довольной она выглядит в момент, когда вся жизнь Синцю идет под откос. Она достает палочки покки, к которым питает особую страсть, и засовывает одну себе в рот.
Только после этого Синцю осмеливается подать голос.
– Да ладно тебе, – слабо говорит он, издавая смешок. – Все поболтают об этом пару дней и забудут. Там ведь все равно нигде нет моего имени. Может, меня пронесет. У нас в клубе полно участников. Меня никогда не найдут.
– Я буду помнить об этом до конца своих дней, - внезапно раздается из-за спины мелодичный голос, который пугает его до усрачки. Синцю подскакивает. Он молниеносно оборачивается вокруг себя и с обреченностью наблюдает за еще одной женской фигурой, которая собирается его высмеять. Юнъцзинь элегантно подходит к ним, степенно кивает каждой девушке в их компании и переводит на него незамутненный, спокойный взгляд. Синцю мечтает обладать тем, что есть у нее. – Возможно, мы используем это в одной из наших постановок.
– О боже, пожалуйста, нет, – стонет Синцю.
– О боже, пожалуйста, да, – стонет Синъянь, наслаждаясь каждой секундой происходящего.
– Что угодно, но только не это, – умоляет Синцю, не вполне уверенный, шутит его подруга или говорит серьезно. С Юнъцзинь шанс на каждый исход равен примерно пятидесяти процентам, и ему приходится каждый раз уточнять, шутит она или нет.
– Я шучу, – поясняет Юнъцзинь, никак не реагируя на его очередное непонимание его чувства юмора. Синъянь смеется. Сянлин вздыхает, проводя пальцами по корешкам книг, выбирая, что использовать для своего доклада – в отличие от всех них, она приходит в библиотеку не для того, чтобы праздно трепаться о школьных сплетнях.
Ну.
В десяти процентах случаев.
–Почему вы не позвали меня? – внезапно раздается очередной совершенно новый и совершенно непрошенный голос за его спиной. И Синцю холодеет. Ему действительно кажется, что по его спине пробегает холодный пот. Он медленно, секунда за секундой, оборачивается вокруг себя, остро жалея о том, что телепорты до сих пор остаются выдумкой всяких глупых фантастических телешоу (которые он просто обожает смотреть).
И обреченно смотрит в такие глубокие, такие красивые и такие ледяные глаза именно того человека, которого в данный момент он хочет видеть меньше всего.
Чунъюнь кивает на приветствия, не замечая (или предпочитая не замечать) задушенный хрип, который издает Синъянь, когда он появляется. Сянлин мудро прикусывает внутреннюю сторону щеки. Юнъцзинь начинает улыбаться. А Синцю…
Что ж. Он плохо помнит, что он делал именно в этот самый момент, больше занятый попытками не умереть на месте и не упасть на колени в судорожных и слезных извинениях.
– У меня что-то на лице? – внезапно спрашивает он, когда замечает изменившееся настроение в их компании. Сянлин резко отводит взгляд. Синъянь отворачивается, и ее плечи начинают трястись. Юньцзинь улыбается так широко, что становятся видны ее десна. А Синцю…
Точно. В этот момент ему внезапно приходит в голову мысль: «Какой же он все-таки красивый», которая затмевает все остальные, и с его губ так и не срывается ни единый звук.
И объяснения приходится взять на себя Сянлин.
Чунъюнь, оказывается, понятия не имел, что по всей школе распространился романтический-слэш-гейский-слэш-фэнтези-слэш-соулмейт-ау фанфикшен с ним в главной роли.
Его реакция… ну, единственным плюсом из этой ситуации является то, что Синцю узнает, насколько красными могут оказаться щеки Чунъюня. Он очень смешно смущается, пока Сянлин вводит его в курс дела, и с каждой фразой его щеки окрашивается во все более глубокий оттенок красного.
Синцю, если опустить момент, что он также краснеет, как самый свежий и химозный сорт только что выведенного в лаборатории помидора, даже засматривается на это редкое зрелище. Да если бы он знал, что равновесие этого вечно собранного и спокойного парня можно вывести всего лишь каким-то фанфиком, написанным с его участием, он бы…
Ладно. Синцю заткнется. Фанфик, который он по глупой случайности публикует на сайте школы с аккаунта школьной газеты, оказывается далеко не единственным им написанным (и, слава богу, одним из самых приличным).
Он не хочет, чтобы Чунъюнь прочел хоть что-то еще.
Еще одна новость, шокирующая всех их – Чунъюнь даже не подозревает, кто написал эту работу и чей селфинсерт был прописан в его любовный интерес. Синцю даже открывает рот. Юньцзинь, с которой их связывает только общая подруга, поняла все с первого абзаца. Чунъюнь… Чунъюнь не мог не узнать в этом трагическом персонаже с не менее трагической предысторией и пафосными речами своего лучшего друга, склонного к преувеличениям и загромождению своей и без того сложной речи.
Но тем не менее. Чунъюнь смотрит на него абсолютно чистыми и невинными глазами, и Синцю не решается ему ничего сказать. Он бы предпочел прожить хотя бы на один день дольше с чувствами, по-глупому не раскрытыми перед всем окружением, которое теперь высмеивает его и все его неудачные жизненные решения.
Синцю, воодушевленный, пытается подколоть своего лучшего-друга-слэш-героя-его-романтических-фантазий, потому что во всех остальных ситуациях (то есть если бы это не он опубликовал этот позорный кусок нишевой литературы) он бы точно поступил именно так.
Но это, кажется, только еще больше его смущает. Чунъюнь молча смотрит на него взглядом исподлобья, никак не реагируя на подначивания.
И вдруг резко убегает, оставляя: его, хлопающим глазами; Синъянь, хлопающей ладонями; Юнъцзинь, внезапно рассмеявшейся на всю библиотеку; и Сянлин, что подскакивает и идет догонять его, пока он не совершит какую-нибудь глупость.
Наверное, самым удивительным во всей этой ситуации оказывается то, что никто из клуба журналистики даже не смотрит в его сторону, когда он заходит в клубный кабинет.
Это заставляет его, фигурально выражаясь, приоткрыть рот. Ладно, может, он и обладает репутацией парня, который пишет Серьезные Вещи про Серьезные Штуки, как, например, обсуждение культуры потребления и воздействия искусственного интеллекта на окружающую среду. Но, вроде бы… ни для кого не является секретом, какие дерьмовые штуки он поглощает в свободное время?.. Да боже. На его рингтоне стоит Мику Хатсуне. И он никогда не скрывал обложки седзе-манги, которую он тоннами поглощает в свое свободное время.
И, боже правый, кому не очевидно буквально с первого взгляда, как глубоко и глупо он влюблен в их фотографа? Кто еще мог написать целый выдуманный сюжет, в котором главного героя героически и самоотверженно спасает прекрасный, холодный, но такой чувственный принц и связывает их путешествия, их судьбы, их жизни навсегда?
Синцю приходится останавливать себя от желания побиться головой об стенку каждый раз, когда он думает над этим дольше десяти секунд.
Ладно. Как он и сказал, все забудут об этом ужасе спустя пару дней, при этим на него самого никто не обращает внимание, и он может метафорически выдохнуть и направить весь свой стресс на написание нового дерьмового фанфикшена про себя и–.
Вот только об этом не забывают.
Начиная с того, что этот фанфик, по какой-то, блять (он просит у своих родителей прощение за слова, к которым он прибегает в последние дни), причине распространяется по всей школе и приобретает своих фанатов. По нему начинают делать фанарты, а его собственный стиль становится поводом для некоторых хороших дискуссий (то есть споров не на жизнь, а на смерть в твиттере). Небольшая группа людей серьезно начинает ждать продолжения и пишет слезливые посты в анонимку их клуба, прося опубликовать хотя бы парочку новых глав.
Их серьезная и претенциозная газета в этом, конечно, им никак не потворствует.
Синцю немного пугается этого… но не может не признать, что это ему льстит. Он серьезно не думал, что его простой стиль пятиклассника, не умеющего использовать сложные метафоры (он, конечно, их очень любит, но совершенно не умеет строить свой текст так, чтобы заковыристые фразы и заборные выражения вписывались в его собственное повествование), приобретет своих поклонников. Он всегда писал, образно выражаясь, в стол. Их газета не может позволить себе тратить и без того ограниченное пространство выпуска на подобные пробы пера, а его анонимный профиль на литературном сайте (АО3. Кого он вообще пытается запутать.) либо стабильно не читается, либо попросту пустует.
А теперь он внезапно обзаводится своими верными и искренне ждущими продолжения поклонниками.
Возможно… ему стоит задуматься над тем, чтобы дописать эту работу и закинуть с анонимного аккаунта ссылку в личку одному из своих преданных читателей.
С Чунъюнем дела при этом идут… вздох… очень сложно. В день, когда эта глупая ошибка с публикацией происходит, вечером они, как обычно, идут домой вместе. Осенний закат окрашивает дома вокруг в теплые, нежные оттенки, а солнечные лучи заходящего солнца сверкают в чужих глазах, в которых Синцю, как и сотни раз до этого, не может не утонуть. Он засматривается на такого красивого Чунъюня, который всегда находится рядом, но при этом – неуловимо далеко. Он – его лучший друг, но при этом между ними всегда стоит небольшая стена отстраненности, будто им обоим есть, что друг от друга скрывать.
Синцю очень… очень бы хотел, чтобы этой стены, недопониманий, холодности и неловкости между ними никогда не существовало. Чтобы он знал о Чунъюне все, а сам Чунъюнь знал и принимал каждую глупую, нелепую, громкую сторону его личности, из которых он сплошь и рядом состоит.
– Как думаешь… – в конце концов разрывает тишину между ними Чунъюнь. Они практически доходят до перекрестка, на котором прощаются друг с другом до следующего утра, и Чунъюнь слегка замедляет шаг. – Как думаешь, кто же это все-таки написал?
Наверное, за то, что из его рта не вырывается нервный смех, ему искренне стоит поблагодарить кого-то из богов.
– А зачем тебе? Неужели у нашего Чунъюня есть некоторые мысли-и-и-ишки в голове? – он ведет себя, как клоун, только потому, что от него ожидают, что он будет вести себя, как клоун. У самого него нет ни малейшего желания что-то из себя сейчас строить.
– Да так, – Чунъюнь немного смущенно склоняет голову и отводит взгляд. – Тебе разве не было бы интересно?
– Отвечаешь вопросом на вопрос?
– Это разве не то, что ты так любишь делать?
Синцю поднимает руки в знак поражения и заливисто смеется. Непосредственность Чунъюня, которая скрывает за собой озорство и любовь к хорошим шуткам, всегда заставляла порхать бабочек внутри него.
– Просто… – Чунъюнь останавливается ровно посередине развилки. Он поворачивается спиной к закату, тем самым создавая причудливые тени на своем лице. Синцю внезапно больше не хочется смеяться. Не под этим твердым, уверенным взглядом, который говорит о том, что Чунъюнь искренне верит в то, что он сейчас говорит. – Мне… понравилась работа. Если забыть, что она обо м-мне… в ней сокрыто столько чувств, что я бы хотел познакомиться с тем, кто ее написал. Она… она чудесная. Я бы хотел… почитать что-то еще.
Синцю еле как выдавливает из себя улыбку. Смесь смущения, неловкости, страха и странной ревности не дает ему сказать что-то вразумительное на это в ответ. Вместо слов он просто похлопывает Чунъюня по плечу и машет ему рукой на прощание, прежде чем развернуться и пойти домой.
И не может увидеть, каким задумчивым и слегка усталым взглядом провожают его вслед.
Это оказывается первый, но не последний раз, когда они говорят об этом фанфике. Они продолжают раз за разом возвращаться к этой теме, и Синцю немного задалбывается от этого. Это даже не один из лучших его фанфиков про Чунъюня, а он написал их достаточное количество, чтобы знать, о чем говорить. Он написал его, закидываясь третьим редбуллом, одновременно с этим заканчивая статью про недавно прошедший фестиваль (которая должна была быть опубликована изначально) и смотря на фоне очередное аниме про попаданцев.
Поэтому его немного раздражает. То, каким восторженным кажется Чунъюнь, когда говорит про этот текст.
В тот момент, когда это перестает хотя бы на пару мгновений смущать.
– Мне очень понравился главный персонаж, – воодушевленно (непонятно чем) говорит его предмет воздыхания, когда в их компании снова заходит речь про этот кусок текста. Синцю мудро отмалчивается, но ручка в его сжатых пальцах издает подозрительно громкий треск. Сянлин кидает на нее взгляд. – Его характер и мотивация… не то, чтобы они были мне близки, но мне хотелось бы с ним, не знаю, подружиться.
– Или поцеловать его в губы? – подливает масло в огонь их подруга, стреляя в него озорным взглядом. Ручка ломается. Щеки Чунъюня резко окрашиваются в красный оттенок, но он выдерживает эту атаку.
– Или поцеловать его в губы, – они сводят на нем взгляды и одинаково комично открывают рот. Их Чунъюнь – невинное, нежное создание, которое не понимает намеков (то есть игнорирует его флирт прямо в лицо и просто блаженно улыбается этим жалким попыткам). Он не должен даже шутить на эту тему. – Что? – защищается Чунъюнь, непонятно почему нахохлившись. – В рамке сюжета это было бы логичным. Из того, что я прочел, у этих двоих очень милые отношения.
– Зачем ты вообще это читал? – стонет Синцю. Он не может выдерживать разглагольствования Чунъюня про его собственные текста дольше пяти минут. – Это буквально убого написанная фантазия перевозбужденного школьника.
– Может, мне нравится эта фантазия, – загораются глаза Чунъюня. Он будто только ждал, когда кто-нибудь задаст этот вопрос. – Может, мне близок стиль автора. Может, я бы и правда хотел быть экзорцистом и путешествовать со своим лучшим другом, который управляет мечом так же мастерски, как и пером.
– Ты как-то подозрительно много об этом думаешь, – замечает Сянлин.
– Просто интересно, – немного все же тушуется Чунъюнь. – Кто-то ведь потратил свое время, чтобы написать про меня.
Синцю ничего ему не отвечает. Он выплывает из разговора. У него, вообще-то, есть серьезные дела, если они не заметили. Ему нужно дописать эту чертову статью и забыть о ней, как о страшном сне.
В одну секунду он утыкается в свой ноутбук, а в другую – с недоумением смотрит на появившуюся прямо перед ним паровую булочку, от которой исходит сладкий, приторный аромат. Он слегка заторможенно поднимает взгляд.
– Подумал, что тебе нужен сахар, – слегка смущается недоумения на его лице Чунъюнь. Сянлин почему-то быстро отводит от них взгляд. Синцю еще пару раз недоуменно и медленно моргает (из-за всей этой ситуации он слишком много нервничает и слишком мало спит).
И чуть ли не подскакивает на месте, когда до него доходит, какой приятный и милый жест сделал человек, которого он обожает всей своей душой.
…видимо, он произносит это вслух. Потому что Сянлин снова выглядит так, будто она очень старается сдержать смех (и из-за этого у нее краснеет все лицо), а Чунъюнь и вовсе роняет из рук пенал, в который собирал все свои канцелярские принадлежности.
– Просто шучу, – очень уныло подмигивает Синцю. Он каждый раз умирает внутри, когда ему приходится переводить свои подкаты в плоскость абсолютно платонических отношений. Он переходит к булочке, которая оказывается восхитительно сладкой и потрясающе мягкой, и издает тихий стон удовольствия. Чунъюнь всегда знает, как его порадовать. Он всегда относится к нему со всей внимательностью и бережностью – те черты его характера, о которых знает совсем ограниченный круг лиц, и Синцю очень гордится тем, что в него входит и он сам.
– Жаль, – наконец, очень тихо вздыхает Чунъюнь. Синцю давится. Сянлин поспешно встает и говорит, что ей нужно купить себе воды. Чунъюнь посылает ему кривую усмешку и, глядя прямо в глаза, добавляет: – Просто шучу.
Пару раз они все же обсуждают, кем мог бы оказаться автор этого текста. При этом Синцю настолько активно старается не потеть, что вся его задняя сторона рубашки промокает насквозь. Девочки мудро (и, очевидно, из жалости) отвлекают Чунъюня и тыкают на случайных парней в их кружке.
И никто из них не устраивает их друга. Будто он ищет кого-то определенного, и ему совсем не нравятся варианты, что они ему предлагают.
- Мне кажется, он был бы более утонченным, - говорит он, когда Сянлин предлагает в качестве кандидатуры тайного воздыхателя их второго фотографа, совмещающего журналистику и футбольный клуб.
– Вряд ли это он, – отметает Чунъюнь заместителя старосты, с которым часто взаимодействует, когда отбирает фотографии для номера. – Слишком занудный. Он не смог бы написать ту забавную сцену в книжном магазине.
– Это, вообще-то, была романтическая сцена, – вскидывается Синцю, не умеющий вовремя затыкать свой рот. Чунъюнь стреляет в него озорным взглядом.
– Да, но это недопонимание между ними было забавным. И мне понравилось, что автор намеренно использовал все эти гиперболы и недоговаривания. Будто он просто развлекался и отдыхал душой, когда это писал.
Синцю передергивает плечами и просто издает задумчивое мычание. Он не помнит, о чем он думал, когда писал конкретно эти абзацы (или когда вообще брался за этот текст). Кажется, он просто вдохновился тем, как красиво солнце просвечивалось сквозь локоны Чунъюня, образуя невероятно красивый световой ореол.
– Знаешь, у меня есть ощущение, что он очень красивый, – вдруг сходит с ума Чунъюнь, и Синъянь, тыкающая пальцем в очередного случайного участника из клуба, застывает на месте. – С хорошо уложенными волосами, элегантной и всегда подобранной к случаю одеждой, ухоженной кожей и тонкими запястьями.
Синьъянь просто молча вперяет в него взгляд.
– Ну, мне так кажется, – добавляет Чунъюнь. – Подумал об этом, когда читал вторую главу.
Возможно, вам безумно интересно, что же сделал Синцю, чтобы перевести внимание с этого разговора.
(Нет, убить себя на глазах их компании, чтобы сменить траектории их жизни, хоть и было его первым вариантом, но по итогу оказалось отметено небольшой разумной частью его мозга).
– Кажется, он опубликовал новую главу, – говорит Синцю, судорожно снимая галочки с отметки «черновик». Он обновляет страницу и нервно смеется, когда слышит громкий хлопок рядом с собой (лоб Синъянь горит красным следующие несколько минут от той силы, с которой ее ладонь соприкасается с ним). – Да, точно. Вот буквально пару минут назад выложил.
Чунъюнь мгновенно забывает, о чем они там говорили. Он тут же хватается за свой телефон, открывает свои закладки (!) и мило улыбается, когда обнаруживает, что предмет их разговора и правда что-то опубликовал.
– Не знал, что ты за ним следишь.
– О, постоянно, – уже полностью погружаясь в текст, отвечает Чунъюнь на автомате. Впрочем, он удостаивает его минутой своего внимания и говорит, глядя прямо на него, будто его слова предназначаются только и конкретно ему: – Я бы очень хотел, чтобы он перестал прятаться. Ну, знаешь. Скрываться за анонимным аккаунтом и все такое. Было бы здорово.
…и в результате их разговора промокает не только его спина.
Наверное, в какой-то степени, его немного это все задевает. Та помешанность, с которой Чунъюнь встречает какой-то кусок текста. Синцю был рядом с ним годами и знает его, как никто другой, и при этом Чунъюнь заинтересовался в нем только тогда, когда он полностью скрыл свою личность.
Может, иного Синцю и не заслуживает? Может, Чунъюню нужно от него только одно – страсть и обожание, которым сквозит каждая строка, которую он пишет про него?
Эх. Если бы только Синцю знал. Он бы позаботился о том, чтобы среди всех его многочисленных работ была опубликована самая романтическая, сопливая и восхваляющая Чунъюня всеми способами, на что способен их родной язык.
Он невольно начинает представлять – вот он встает и посреди разговора внезапно раскрывает свою личность. Как на это отреагирует Чунъюнь? Он подумает, что это розыгрыш, которые Синцю так обожает? Будет смущен, что этим неизвестным и очевидно влюбленным в него парнем оказался его друг? Расстроен, что картинка в его голове не совпадает с реальностью?
Или зол, что Синцю вообще посмел писать такие вещи про него?
Если бы только Синцю знал. И если бы за все года их общения он не поставил самому себе подножку тем, как часто он, черт возьми, подначивал Чунъюня! Как теперь ему вести серьезные разговоры о чувствах, если тот, очевидно, практически никогда не воспринимает его слова всерьез?! Прошли те сладкие и беззаботные времена, когда Чунъюнь искренне верил каждому ему слову. Они выросли, и теперь сам Чунъюнь полюбил разыгрывать его с абсолютной невозмутимостью и превосходными шутками.
Что посеешь, то и пожнешь. Синцю вынужден на своей шкуре познать весь смысл этой поговорки.
– Может, напишешь ему письмо? – предлагает Люмин (еще один человек, с которым он видится раз в месяц и для которого оказалось предельно очевидным, из-за кого произошла вся эта катастрофа). – Если боишься ему рассказать. Только пожалуйста.
Она смотрит на него очень серьезным взглядом.
– Не от руки.
И для верности своих слов кладет ладонь на его плечо.
Синцю кривится. Да он бы скорее сдох, нежели послал признание в любви человеку, написанное его каракулями. Идея ему неожиданно нравится – все в духе и той истории, которую он случайно опубликовал, и всей этой тупой ситуации в целом, в которой так же случайно они оказались.
И весь его воинствующий и вдохновленный дух покидает ему, стоит ему сесть за черновик письма.
Он… он не знает, как сделать это правильно. Он воспел Чунъюня сотнями страниц, и ни в одной из них он так и не осмелился раскрыть свои чувства к нему. Во всех вселенных, которые он создал, он так и не смог их свести. Каждый раз его останавливал тихий голос в его голове, твердящий, насколько нереалистичным покажется текст, если Чунъюнь ответит согласием.
Если он примет его любовь и подарит свою в ответ.
Синцю потерянно смотрит на пустой вордовский лист. Он всегда хотел сказать Чунъюню так много. Тысячи слов, которые он проглотил, не сумев найти в себе смелости произнести их.
«Мне нравится твоя прическа. Сходим на свидание?»
«Твой смех очарователен. Сходим на свидание?»
«Меня восхищает, с какой страстью и трудолюбием ты подходишь ко всему, что тебе нравится. Сходим на свидание?»
«Ты мой лучший друг. Сходим на свидание?»
«Ты мне нравишься».
«Сходим на свидание?»
Он не может подобрать подходящее начало, чтобы Чунъюнь, в конце концов, ответил согласием. Как будто неважно, с каких слов Синцю начнет свое признание. Чунъюнь все равно ему откажет. Он не обращал внимания ни на одну его попытку флирта и мастерки уклонялся от всех намеков. Этот человек, как будто, вообще не воспринимает Синцю, как любовный интерес.
Но может, внезапно приходит мысль в его голову и заставляет наклониться к клавиатуре, может, этот загадочный автор, внезапно привлекший внимание Чунъюня, сможет им стать? Может, если он снова пропишет, судорожно записывает свои идеи Синцю, историю, в которой главный-герой-слэш-его-селфинсерт и Чунъюнь, наконец, сходятся, это даст ему кое-какие… идеи?
– Я не могу поверить, что тебе было проще написать десять тысяч слов про наши вымышленные отношения в альтернативной реальности, чем отправить мне одно сообщение, – именно этой фразой его встречают на следующий день после того, как он публикует свою историю на своем анонимном аккаунте, и Синцю застывает с приподнятой в приветствии рукой.
Чунъюнь смотрит на него… странно. Будто он одновременно и не может, и вполне себе может поверить в происходящее. Он окидывает его придирчивым взглядом, которым разбирает каждую молекулу его тела – и соединяет заново.
И очень устало вздыхает.
И раскидывает руки в сторону.
– Ну иди сюда, горе ты мое, – его взгляд наполняется таким теплом и нежностью, что одно это заставляет Синцю отмереть. Он делает неверующий, робкий шаг вперед. – Я столько ждал, пока ты осмелишься.
«И не намерен ждать ни секундой дольше», – остается невысказанным между ними.
Синцю кидается в его объятья и судорожно прижимает его к себе. Он не намерен больше тратить ни минуты, которую может провести в чужих руках, впустую.
– Мне нравится, как ты укладываешь свою прическу. Я очень люблю твои передние зубы, виднеющиеся, когда ты улыбаешься. Я в восторге от всего, что ты пишешь, и наслаждаюсь каждым написанным тобою словом. Ты мой лучший друг. И ты мне дорог, чем все остальное. Сходим на свидание?
Синцю смеется (и, возможно, слегка всхлипывает). Он переплетает их пальцы и отстраняется ровно настолько, сколько ему нужно, чтобы видеть чужое лицо.
– Да. Давай сходим.
И совершенно оказывается не готов к тому, как слабеют его колени от этой яркой и радостной улыбки, что встречает его в ответ.