Work Text:
Denn Orpheus ists. Seine Metamorphose
in dem und dem. Wir sollen uns nicht mühn
um andre Namen.
--
R.M. Rilke «Sonette an Orpheus»
Ведь это Орфей. Его метаморфоза
Во всём. Нам не следует тщиться
Придумывать ему иные имена.
--
Р.М. Рильке «Сонеты к Орфею»
Ему было двенадцать, когда отец вложил в его руку пистолет. Не всерьёз, так, забавы ради, посмотреть, как слабый ребёнок, которого все единогласно считали глуповатым, отреагирует на вид столь опасной вещицы в своей небольшой ладони. Энджел помнил лишь то, что она была ужасающе холодной – и не более того.
В четырнадцать ему впервые дали винтовку – научили собирать и разбирать, быстро и красиво, без единого лишнего движения, словно заранее настраивали на то, как полагалось снимать одежду с очередного полового партнёра. Стрелять тоже учили, почему-то сразу по живым мишеням. А потом как ни в чём не бывало вели в церковь. Иногда его просили читать наизусть Данте, и это были единственные вечера, в которые он не помнил ничего плохого, – ни побоев отца, ни насмешек брата. В те вечера никто не называл его «девкой». Все считали его выразительным. И это было тем, что он предпочитал помнить.
В двадцать пять он сам схватил револьвер, удачно подвернувшийся ему под руку, когда отец вновь замахнулся на Молли. Выстрел, пущенный без прицела, пришёлся точно в голову, и труп рухнул на пол прямо к его ногам. Энджел помнил лишь то, что он был ужасающе холодным – и не более того.
Он бежал той же ночью и с тех пор не видел ни Молли, до смерти перепуганную его поступком, ни иных членов семьи, для которых, видимо, вопрос делёжки власти оказался актуальнее вопроса о кровной мести, из-за чего никто так и не изъявил явной интенции воздать ему по заслугам. Энджел соврал бы, если бы сказал, что не был рад такому развитию событий. Только Молли было жалко. Она всегда была к нему доброй. Он думал над тем, чтобы забрать её, но жизнь слишком быстро подарила ему другое имя и других людей, давших ему понять, что вместо того, чтобы делать в чужих телах дырки, он мог с успехом использовать свои, становясь то мужчиной, то женщиной – то Серафимом, то Серафитой, бравших начало в одном идеальном теле.
И никто больше не смеялся над его женоподобным видом. Смеялся он, потому что все его обожали. Или потому, что таков был эффект психотропных веществ.
В один из вечеров он набрал в шприц немного больше обычного, и ему резко сделалось хорошо, так хорошо, что он откуда-то вспомнил давно позабытые дантовские стихи, зачем-то начав во весь голос декламировать их тем, кто этого не просил.
E quel medesmo, che si fu accorto
ch'io domandava il mio duca di lui,
gridò: «Qual io fui vivo, tal son morto!»
[И тот, что заметил,
Как я расспрашивал моего вождя о нём,
Воскликнул: «Каким я был при жизни, таким буду и в смерти!»]
Крикнув так, что ему обожгло горло, он вдруг почувствовал себя дурно, а наутро проснулся здесь, с ещё двумя парами рук, которыми он сначала не знал, как управлять. Оружия в них помещалось целое снаряжение, чем он не лишал себя случая воспользоваться, однако применение им он нашёл более изощрённое. Извращённое, следовало бы сказать.
Но вот что удивляло.
С того дня, как он очутился в аду, у Энджела было так много рук – и лишь он один хотел держаться за них, неизменно предлагая свою. Для Энджела всегда было загадкой, почему тот считал нужным проявлять к нему эту галантность, столь чужеродную для места, где они оба находились. Им стоило бы считать это ребячеством – ему-то уж точно, ведь, в отличие от Энджела, он знал, что такое старость, хотя разница в их возрасте была едва ли десять лет. Поразительно, думал Энджел в минуты, когда ясность сознания возвращалась к нему. Его существование в аду должно было вскоре достичь почти сотни лет, а быть «взрослым» он так и не научился – как сошёл сюда юным, словно Орфей, так и не повзрослел ни на день.
Молодой и прекрасный певец, заклинающий тёмные силы. С этим героем его любила сравнивать Молли. Энджел скривился от того, как она была искренна – и как далека от правды. Нужно признать, он и сам ненадолго в это поверил: минувший год знатно запудрил ему мозги моментами мнимого счастья, чья сущность, как выяснилось, мало чем отличалась от его обычных наркотических приходов. Лишь разочарование было в несколько раз сильнее обычного, из-за чего он решил, что ему пора прекратить метаться меж двух огней и превратиться уже наконец в такое чудовище, чтобы каждый ангел видел в нём, как в кривом зеркале, свою извращённую копию, окольцованную розовым ошейником вместо нимба и обмазанную чужими выделениями вместо мира.
Энджел очнулся в момент, когда кто-то вцепился в его волосы и рванул на себя, отодрав от дивана. Хотя, конечно, назвать его «кем-то» он поторопился – для простого «кого-то» у него была слишком узнаваемая хватка. Более правильным было бы спросить, когда он только успел войти и как так вышло, что Энджел не заметил его?
Плохо, плохо. Это было очень плохо. Если бы Энджел услышал его приближение раньше, он мог бы попытаться двинуть ногой, чтобы загнать шприц под диван. Вид у него был, верно, гадкий до отвращения, но так у него был бы хоть маленький шанс, что о нём подумают, будто он просто был вусмерть пьян или отключился после восемнадцати часов съёмок. В двух словах – могло пронести. Однако улики были настолько недвусмысленными, что теперь он мог не сомневаться: едва его тело, в которое он всадил гремучую смесь из всех элементов таблицы Менделеева, вновь обретёт способность шевелиться, его расставят и разложат в таких невообразимых позах, что он сам удивится, на какие ещё виды отработок своего контракта он способен. И самое обидное, что в голову эта концентрированная синтетическая дрянь так и не дала, оставив её невыносимо просветлённой, как будто он умер во второй раз и его неупокоенный дух остался заключённым в клетке собственного тела.
Вопреки его прогнозам, ни орать, ни бить его не стали. Туманный, почти незрячий взгляд Валентино буравил его несколько долгих неопределённых секунд, прежде чем голова Энджела приземлилась к нему на колени. А потом чужая ладонь легла на его волосы, почти трепетно погладив по ним. Пальцы свободной руки накрутили несколько локонов, действуя скорее небрежно, чем с желанием причинить ему боль.
Что ж, это было неожиданно. И столь же неожиданно оказалось приятным. Последний раз его так гладила Молли, когда он был в точно таком же состоянии, как теперь. Иронично, не правда ли?
– Не притворяйся, – тихо, но сурово сказал он, выдыхая дым. – Я знаю, что ты в сознании.
Тактика «не дышать» не сработала. Жаль.
– Я был плохим мальчиком, папи? – спросил он, невинно похлопав глазами.
Молчание сверху провисело дольше обычного, вновь активизируя слегка притупленную странным поведением настороженность. Чужие руки, как прежде, путались где-то в его волосах, но отсутствие реакции озадачивало, хотя он согласен, начало беседы было не лучшим, просто в моменте Энджел не сообразил ничего лучше. Было бы неплохо, если бы Вал бросил бы что-то в духе «завтра поговорим» и отстал от него на остаток вечера, но что-то подсказывало Энджелу, что просто так он уже не уйдёт. Благо, если он сейчас решит его взять, Энджел ничего не почувствует.
– Я думал, тебе захочется притащить с улицы котика.
– Ты говорил, что тебя бесит шерсть.
– Дрянных мальчишек вроде тебя это не останавливает.
– Значит, я не такой дрянной мальчишка, как ты воображал.
– Может быть, – непривычно покладисто произнёс он, и его рука провела по щеке Энджела со странной нежностью, которую тот у него не помнил. – Я просто удивлён.
«Не ты один», – мысленно ответил Энджел, всё ещё не понимая, к чему тот клонит.
– Он с таким остервенением дрался за тебя, чтобы ты всё равно его бросил. Похвально, что уважение не всегда приходится вбивать в тебя силой – последний год ты вёл себя не в меру… вызывающе.
Чем дольше это продолжалось, тем больше Энджелу хотелось верить в то, что он всё-таки бредит. Валентино не мог знать таких слов. А если и мог, то не стал бы разговаривать ими с ним, будто Энджел был для него кем-то больше, чем просто любимая проститутка.
– Ты же знаешь, что разбиваешь мне сердце? – нарочито обеспокоенно прощебетал он, но, не заметив ответной реакции, добавил строже: – Не так ли?
– Да, папочка. Я вёл себя недостойно, – покорно отозвался Энджел, выудив из своего словаря какое-то слово, о существовании которого он давно позабыл. Впечатление оно, тем не менее, произвело.
– Ты всегда был ветреным мальчишкой. Но я не рассчитывал, что есть ветер, способный унести тебя так далеко от твоей обители. Скажи мне, Angelo Polvere, – произнёс он с сильным испанским акцентом. – Что сделал этот кот на побегушках у красного Радиофрика, чтобы ты стал так доверять ему?
Так вот оно что. Это был откровенный разговор. Энджел не мог поверить своим ушам. Главный сутенёр во всём аду и его непосредственный начальник собственной персоной пришёл к нему и погладил по головке, как доверчивого ребёнка, чтобы поговорить с ним по душам для решения каких-то своих проблем. Энджел догадывался, каких, но даже если он был неправ, отвечать ему он был совершенно не расположен.
– Сварганил пару сносных коктейлей по моему рецепту.
– Только и всего? – недоверчиво спросил Валентино.
– У него были о-очень весомые аргументы, – захихикал Энджел, сам не зная, зачем ввернул эту неуместную двусмысленность. Хватка в его волосах опасно окрепла.
– Но какой-то из них оказался решающим? Он ведь сказал тебе что-то, из-за чего ты прилип к нему на целый год.
– Он славно говорил по-итальянски, – не уступал Энджел, упорно продолжая делать всё, чтобы наказание настигло его. – А что именно, я уже не помню.
– Если дело было только в этом, – опасно скрипнул зубами Валентино. – Тогда зачем ты столько времени тёрся рядом с ним?
Смешок вырвался из него быстрее, чем он успел подавить его, и ознаменовал своим звуком что-то такое, чего Энджел никогда не позволил бы себе сказать в трезвом состоянии.
– Всё надеялся, что он трахнет меня на твоих глазах, paparino, – улыбка не успела разрезать его губы, как его грубо схватили за волосы, резким движением скинув на пол. Кто бы мог подумать, что замедленная реакция убережёт его от потери зуба – второй золотой был бы ему совсем не к лицу.
– Паскудная шлюха, – выплюнул Валентино, презрительно переступая через него. – Дешевле папиросы.
По голосу казалось, что тот был разочарован, но, вопреки привычке, вникать в его интонации Энджел не стал. Стук каблуков вибрацией проходил по полу, неприятно отдаваясь в голову, пока гулкий хлопок тяжёлой двери не отрезал его от звуков внешнего мира. Нужно было перебраться обратно на диван и, может быть, сменить позу.
С трудом взгромоздившись на дорогую обивку, он понял, что улечься на спину было худшим решением из возможных – розоватый свет неоновой лампы подсвечивал безвкусные витиеватые узоры, которыми был изрисован потолок, и они омерзительно мелькали перед глазами, будто желая разрезать ему роговицу и сделать его почти слепым, под стать его тирану-начальнику. На то, чтобы повернуться на бок, у него ушли все последние силы, но зато теперь его спина вновь плотно прижалась к диванной спинке, что дарило ощущение относительной защищённости.
Энджел беспомощно прикрыл глаза и пошевелил онемевшими пальцами, будто между ними могло сохраниться чужое тепло.
Если бы только Энджел коснулся бы его рук ещё один последний раз, хотя бы мимолётно, хотя бы во сне. Энджел сам бы вообразил, какие они мягкие, – у него всегда была богатая фантазия. Если бы её губительная сила не приумножила велеречивые обещания Валентино в несколько крат, он никогда не согласился бы обменять свою душу на дорогое порно и дешёвые побрякушки. Он даже не помнил, был ли он трезв, когда ставил подпись, но здесь, в аду, никому не было дела до смягчающих обстоятельств.
И вот он здесь, такой же, как в день своей смерти, с омертвевшими телом и ещё что-то мямлящей головой. Разве что лиры у него никогда не было, а так он всегда был в своей семье всё равно что сирота [др.-греч. ὀρφανός «сирота»]. Хотя, кто знает, может быть, и Орфею привиделось, что его оторванную голову кто-то слушал, а всё это был лишь его последний предсмертный сон. Говорят, в нём человек получает последнее откровение. Если Орфей видел во сне свою порочащую голову, получается ли, что он хотел, чтобы его слово что-то значило? Это было бы так милосердно.
Энджел знал, кого хотел бы видеть в своём последнем сне, если бы здесь, в аду, это было возможно. Он и прежде надеялся, что тот всё-таки проберётся сквозь к нему сквозь психоделическую завесу и хоть раз, но привидится ему во сне. Энджел был уверен, ему ничего не стоило бы провернуть этот небольшой фокус. Но он не приходил. Даже потасовки, в которых они когда-то отрывались вместе с Черри, то и дело всплывали в почти потухшем подсознании, но его среди них не возникло ни разу. Что ж, было в этом что-то символическое. Он совсем не был святым, но рядом с таким, как Энджел, не мог находиться даже его образ.
С того дня, как он очутился в аду, у Энджела было так много рук – и он сам выдернул их из тех, что так отчаянно желали удержать его.
И он знал, что так было правильно.