Work Text:
– Я рассказывал, как капитан Наруми умер? – говорит вице-капитан Хошина Соширо одним прекрасным весенним днём, освещаемый мягкими солнечными лучами, которые всё ещё несут в себе приятное тепло.
Возвышение над тренировочной площадкой, где они стоят, опираясь на металлические перила, позволяет наслаждаться светом без лишних раздражающих теней от зданий. Вероятно, именно поэтому Хошина предпочитает наблюдать за учениями отсюда. Или это как-то связано с его скрытой кошачьей натурой.
Кикору моргает. Она отводит взгляд от солдат первого и третьего дивизионов, которые делают вид, что проводят совместные учения, а не пытаются разорвать друг друга на части одними взглядами.
Как солдат Третьего дивизиона в прошлом и вице-капитан Первого дивизиона в настоящем, Кикору чувствует себя странно по поводу этого соперничества. Ещё более странно она чувствует себя, смотря на Хошину, который продолжает беззаботно пить чай. Словно это не он сказал то, что сказал.
Конечно, концепция смерти совершенно не является новой для Кикору. Кайдзю унесли жизни обоих её родителей и продолжают это делать практически каждый день с десятками других людей. Кайдзю продолжают забирать её сослуживцев, подчинённых и товарищей. Однажды, Кикору уверена, кайдзю заберут и её жизнь. Это совершенно не новая концепция, но для молодой девушки она всё ещё остаётся довольно болезненной, какой бы сильной Кикору не старалась казаться в глазах всех окружающих.
И то, как беспечно говорит об этом Хошина, – сбивает с толку. Особенно, когда сам бесполезный начальник капитан Наруми сидит чуть поодаль с полным набором защиты от солнца и бесстыдно игнорирует свои обязанности по надзору за учениями, ругаясь с боссом в очередной дурацкой игре на своей приставке. Кикору разрывается между желанием накричать на этого человека за то, что он бездельничает, или за то, что он продолжает нагружать глаза. Она не делает этого, только потому, что вице-капитан Хошина кажется спокойным по этому поводу. А он, по скромному мнению Кикору, лучше знает, когда надо кричать на своего мужа.
– Эм, кажется нет, – наконец говорит Кикору, смотря на беззаботного Хошину. – Не могли бы Вы дать немного контекста, вице-капитан Хошина?
Хошина отводит взгляд, рассматривая солдат внизу.
Он прекрасно помнит этот день, эту ночь, если быть точнее. Это редкое событие, когда звёзды на небе сходятся, позволяя Хошине и Наруми оказаться в одной постели на ночь, ещё и так, чтобы ни один кайдзю не потревожил их сон. В защиту кайдзю, с задачей тревожить сон Соширо прекрасно справляется и его муж, лежащий под боком и яростно сражающийся с пиксельным монстром на своей приставке.
Наруми Ген ничего не делает наполовину. Либо он отдаёт себя полностью, как происходит в битвах, когда, не щадя своё оружие и тело, капитан Наруми разрубает тела кайдзю одно за другим, словно их плоть – растаявшее масло, а не сокрушительная сила, стирающая с лица земли инфраструктуру города и невезучих мирных жителей. Либо Ген решительно игнорирует сам факт существования чего-то, как это происходит с бумажной работой, которая копится днями и неделями, пока кто-то достаточно настойчивый не заставит своего начальника (в редких случаях: мужа) разобраться с тем, что из обычной отчётной документации успевает превратиться в бюрократический ад.
Сражению в игре Ген отдаётся с тем же пылом, что и сражению в жизни. Как будто на работе ему этого мало. Он разъярённо вскрикивает, когда монстр атакует его персонажа, он разочарованно стонет, когда экран темнеет от объявления о поражении, он победно смеётся, когда бой сменяется заставкой с рассыпающимся в пыль пиксельным чудовищем.
Как удобно, когда монстры не оставляют после себя целые районы, залитые кровью и внутренностями, думает Соширо, выключая свет на своей стороне кровати и закрывая глаза под приглушённый звук игрового боя и напряжённое сопение мужа. Соширо собирается позволить Ген шуметь ещё пятнадцать, прежде чем вырвать приставку из его рук и заставить спать. У Соширо поистине ангельское терпение, это правда, но здоровый отдых – одна из основ продуктивной работы любого человека. И он не собирается позволять своему мужу пренебрегать этим.
Соширо не приходится отбирать консоль силой. Печальная мелодия возвещает о поражении, Ген за его спиной коротко хрипит в разочаровании, слышен мягкий стук падения приставки на постель. Повисает благословенная тишина.
Соширо разворачивается лицом к мужу, собираясь выслушать короткие жалобы на зависшую анимацию или залипшую кнопку, сказать, что в следующий раз Ген обязательно справится лучше, и пожелать мужу спокойной ночи.
Безжизненный стеклянный взгляд розовых глаз ощущается как удар в грудь, выбивающий весь воздух из лёгких. Соширо требуется секунда, чтобы понять, что Ген перестал дышать, а его сердце замерло.
Всё внутри Соширо холодеет, когда он подскакивает с места, как по тревоге. Лишь годы тренировок и самодисциплины ведут его тело в нужном направлении, заставляя его руки двигаться, пока мозг мечется в панике. Есть очень большая разница между тем, чтобы реанимировать кого-то на поле боя в окружении дыма, крови и предсмертных криков кайдзю, и тем, чтобы реанимировать собственного мужа в собственной постели.
– Это было так давно, а ты продолжаешь вспоминать это? – раздраженный голос прямо над ухом заставляет Кикору вздрогнуть. Наруми нависает над перилами, смотря на двух вице-капитанов с раздражением, явно недовольный темой их разговора. На короткую секунду Кикору хочет спросить у своего бесполезного начальника выжил ли он в итоге… Ей хватает ума держать рот закрытым.
– Ты физически не способен отпустить ситуацию, да? – Наруми тем временем продолжает раздраженно сверлить Хошину взглядом.
– О, мои физические способности ещё далеки от способностей капитана Наруми, – Хошина растягивает губы в самой любезной своей улыбке. Слова льются из его рта как яд.
Кикору чувствует, что мгновенно отключается от диалога, – у неё нет ни малейшего желания слушать препирательства женатой пары, которые её совершенно не касаются. Из обрывков фраз, которые слух неизбежно улавливает, а мозг обрабатывает, она по крайней мере понимает почему вице-капитан Хошина вообще завёл этот разговор.
Очевидно, сломанные рёбра и сотрясение мозга, полученные вице-капитаном Хошиной месяц назад, аккурат перед началом соревнований между дивизионами, выбили его из списка участвующих в этих соревнованиях. Очевидно, в соревновании по убийству малогабаритных кайдзю никто, кроме него, не мог составить достойную конкуренцию капитану Наруми. Очевидно, когда впервые за несколько лет капитан Наруми смог занять первое место в этой категории, его самомнение, и так находящееся где-то за пределами понимания Кикору, устремилось ещё выше. Хотя казалось, что физически невозможно быть более напыщенным индюком. Очевидно, для Наруми Ген нет ничего невозможного.
Именно это и заявлял бесполезный начальник две мучительно долгих недели. На третью неделю начались совместные учения Первого и Третьего дивизионов, а порочный круг самовосхваления начался заново. Теперь в непосредственной близости к вице-капитану Хошине. И вице-капитан, конечно, имеет ангельское терпение, но никому не стоит забывать, что за вежливой улыбкой скрывается ужасный демон, который прекрасно знает куда надавить, чтобы вывести из себя кого угодно.
Кикору даже не знала, что вице-капитан Хошина может быть мелочным… Нет, на самом деле прекрасно знала и сейчас совершенно не удивлена.
– С моей стороны это выглядело совершенно по-другому! – заявляет Наруми. Это привлекает внимание Кикору, и она качает головой, стряхивая дымку своих мыслей и молча предлагая капитану продолжить. Хошина, на удивление, не высказывает недовольства, лишь отмахиваясь, позволяя мужу поведать свой взгляд на историю.
Наруми, довольный вниманием, так и делает.
Один из худших моментов в жизни Соширо Хошины казался мучительной вечностью, но, оглядываясь назад, длился не дольше пяти минут. Для Ген эти пять минут растянулись… на неопределённый срок.
Видеть со стороны своё бездыханное тело и паникующего над ним мужа, зависнув под потолком, словно призрак, – тревожное зрелище. Должно быть тревожным. Ген не нравится смотреть на то, как Соширо паникует, пытаясь привести его в чувства. Не должно нравится. Наверное. Ген не уверен.
Странная дымка застилает его разум, делая все эмоции и мысли слишком неуклюжими и липкими, чтобы Ген мог их разобрать. Приятное чувство спокойствия, словно наркотик разливается по телу, белый свет заливает пространство комнаты откуда-то сверху. Откуда-то, куда Ген начинает затягивать невидимая сила.
Остатки здравого смысла подсказывают Ген, что он не должен покидать комнату и Соширо. Остатки здравого смысла там и остаются, когда пространство вокруг Ген растягивается и искажается, как в дурном сне. Ген не уверен, почему считает этот сон дурным. Паника и горе не могут прорваться сквозь липкий всепоглощающий покой.
Однажды Ген по неосторожности разорвал кресло-мешок. Крошечные белые шарики пенополистирола были повсюду. Липли к рукам, к форме, к стенам и даже потолку. Кажется, Ген до сих пор не избавился от них до конца, периодически находя проклятый наполнитель в самых разных частях квартиры.
Чувство липкой дымки похоже на пенополистирол. Не отпускает, даже когда сознание Ген отчаянно бьётся, стараясь стряхнуть его с себя.
Агонизирующее пространство замирает. Огромный концертный зал с рядами пустующих пластиковых стульев перед сценой. Ген не чувствует сцену под ногами, но знает, что стоит на ней.
В голове всплывает смутное, как и все остальные мысли, воспоминание.
Зима ещё не укрыла город достаточным слоем снега, чтобы это считалось атмосферным и красивым магнитом для туристов, но уже выливает на головы людей ледяной дождь. Ноги скользят по прозрачному стеклу, покрывающему асфальт.
Ген смог выбраться на «Комикет» лишь каким-то чудом, откладывая деньги с обедов и подрабатывая в маленьких круглосуточных магазинчиках, где не спрашивали удостоверение личности и платили наличкой за неблагодарный физический труд. В окружении нарядных и счастливых компаний подростков и взрослых, Ген чувствовал себя белой вороной. Он не позволил этому чувству пустить корни в его сердце. Он здесь, верно? Упорно трудился для этого, а потому должен веселиться и получать удовольствие.
Было легче сказать, чем сделать.
Толпы людей потоками ходили между рядами ярмарки, сметая товары, как всепоглощающий смерч. Словно им всем непременно нужны три одинаковые открытки, два одинаковых значка и два тома манги, отличающихся лишь обложками. Это всё «для коллекции» конечно же и «для друзей, которые не смогли прийти». Мило конечно, но несколько (совершенно) несправедливо по отношению к остальным. Рассматривая мгновенно опустевшие столы и смущённые лица художников, Ген немного ненавидел человечество. Не важно. На ярмарке много художников. Франшизы, которые он искал, не такие уж непопулярные…
В итоге у Ген ужасно болела голова, и он не получил минимум половину мерча, на который рассчитывал. Не только из-за того, что товар раскупили, – на что-то Ген банально не хватило денег. Для полного счастья на обратном пути Ген едва не сбила машина, потерявшая управление на гололёде.
Это было ужасно.
Это был единственный комикон, который с тех пор Ген смог посетить. Бесконечный вихрь, в котором закрутилась его жизнь с вступлением в Силы обороны, уносил свободное время и силы с ужасающей неотвратимостью. Вживление RT-0001, тренировки, бесконечные переезды, тренировки, назначение капитаном, тренировки, война, тренировки, свадьба…
В общем, с тех пор возможности посетить подобное мероприятие Ген так и не представилось. До этого момента. Ген не очень рад этому, смотря на пустующие пространства, которые должны быть заполнены людьми и шумом. Ряды столов пестрят огоньками гирлянд, разноцветными лентами, пёстрыми картинками на значках и открытках. Стенды крупных компаний нависают над ними, как старшие братья, красуясь ещё более вычурным декором и дорогими экспозициями.
Но рядом нет никого, кто может оценить старания дизайнеров и организаторов. Никого, кто выстраивается в очереди перед столами продавцов. Никого, кто может занять роскошные фотозоны. Никого, кто рукоплескать представлению на сцене.
Место, которое должно быть заполнено шумом разговоров, музыкой, щелчками фотоаппаратов, погружено в тишину, разбавляемую лишь гулом электрических ламп, зависших высоко под потолком.
Это жутко.
Ген неуютно ведёт плечами под весом пустоты, прежде чем замечает несколько человек, сидящих за судейскими столиками перед сценой. Они словно ждут представления на сцене, чтобы оценить его. Но на сцене нет ни ведущих ни участников фестиваля. Здесь стоит только Ген, не чувствующий даже подошвы собственных ботинок, не говоря уже о сцене под ними, и уж точно не чувствующий желания выступать перед группой незнакомцев, вытащивших его из спальни посреди ночи.
С удивлением для себя Ген находит среди незнакомых лиц Шиномию Исао. Неизменно широкоплечий прямоугольник фигуры, неизменный хмурый излом бровей, неизменный прищур, неизменные поджатые губы. Генерал выглядит всё таким же суровым и волевым, словно высеченный из камня, но что-то изменилось. Ген не может понять что. Застывшее знакомое лицо вызывает чувство зловещей долины.
Ген не может вымолвить ни слова. Липкая дымка забивает горло ватой. Пенополистиролом, может быть. Это не важно. Важно лишь то, что генерал Шиномия не отвечает на безмолвный зов. А Ген не может заставить свой рот слушаться. Это заставляет что-то в груди надломиться с острой болью, пронзающей всё его существо. Словно кости не могут вынести и физически сминаются под невидимым весом горя.
Незнакомые люди и генерал переглядываются в немом разговоре, заглушаемым пронзительным гулом ламп.
– Нет, – говорит кто-то из них. Ген не может понять кто именно. Звук эхом отражается от стен и звенит в пространстве между ушей. – Ему ещё рано.
Грудь Ген болит. Вероятно, от сломанных рёбер, потому что непрямой массаж сердца – это пытка завёрнутая в обёртку благих намерений. Нависающий над его телом Соширо, задыхающийся, обливающийся потом и белый как полотно, явно не жалел силы, отчаянно пытаясь заставить сердце Ген снова заработать. Он не жалеет силы и тогда, когда трясущимися пальцами сжимает ворот домашней футболки Ген и яростно, истерически, трясёт его, как тряпичную куклу. Агония, вспыхивающая в груди, явно намекает на пару лишних трещин в несчастных рёбрах Ген.
– Доброе утро, чёрт тебя дери!!! – Соширо хрипит. Его глаза так широко распахнуты, что Ген начинает волноваться, не выпадут ли они из глазниц. – Добро пожаловать в ад!
Кикору моргает. Ещё раз и ещё раз. Сложно представить, что вице-капитан Хошина сказал именно это, но сам вице-капитан не выражает протестов, поэтому Кикору не комментирует эту часть, сосредоточиваясь на более актуальных вопросах.
– Ты, бесполезный начальник, постоянно болтаешь о своих рейтингах в соцсетях, но ни разу не упомянул о том, что внезапно умер?! – она тычет пальцем в Наруми. – Вы вообще выяснили почему это произошло?
Кикору испытующе смотрит на капитана. Просто немыслимо! Как вице-капитан Первого дивизиона она должна знать о таких вещах! Что если это повторится?
Бесполезный начальник лишь пожимает плечами в жесте «это не твоё дело и ничего я тебе не скажу, бесполезная ученица». Кикору в отчаянии смотрит на вице-капитана Хошину, надеясь на его благоразумие и солидарность как вице-капитана и человека, который заботится о Наруми. Ничего. Другой мужчина даже не смотрит на Кикору, предпочитая подставлять лицо солнечным лучам и поглядывать на тренировку внизу. Ну конечно.
Проходит несколько секунд, прежде чем тихий смех срывается с губ вице-капитана Хошины. Бесполезный начальник немедленно подхватывает, смеясь так сильно, что ему приходится впиться пальцами в перила, чтобы не рухнуть вниз на тренировочную площадку и на головы солдат. Солдат, которые всё ещё больше увлечены подстрекательством и саботажем друг друга, чем отработкой манёвров рукопашного боя. Кикору чувствует, как её глаз дёргается. Эти придурки только что подшутили над ней так?!
– Это смешно, по-вашему?! – она вспыхивает от смущения и гнева. – И где я должна была посмеяться?!
Ответом ей служит лишь смех. Кикору резко разворачивается на каблуках и уходит прочь игнорируя долгие взгляды, которые её провожают. Бесполезный начальник ужасно влияет на вице-капитана!