Work Text:
Генри сидит на скамейке и неторопливо ест сэндвич, когда со стороны парковки доносится грохот и смех. В такие моменты лучше не оборачиваться, не смотреть, не привлекать к себе внимание, но Генри оборачивается. Мальчишка его возраста, тонкий, стриженный под горшок, пытается поправить слетевшую велосипедную цепь. Это не должно занять много времени, думает Генри и отворачивается. Когда он доедает, мальчишка всё ещё возится у велосипеда, его пальцы чёрные от смазки, а в глазах блестят слёзы. Кажется, ещё минута, и он топнет ногой, закричит, пнёт бесполезный велосипед и убежит. Генри молча садится на корточки и поправляет цепь, пресекая истерику.
— Спасибо, — говорит мальчишка, вытирая глаза рукой.
— Пожалуйста, — отвечает Генри. — У тебя лицо грязное.
Мальчишка теряется на секунду, смотрит на свои руки, и глаза у него снова мокрые. Такой маленький, а так много слёз.
— Тебе бы умыться, — говорит Генри и, заметив его испуганный взгляд, метнувшийся ко входу в школу, добавляет, — в туалет рядом с художественным классом можно пройти через спортзал, там сейчас никого нет.
И вот, он потратил весь словарный лимит на плаксу и чувствует себя чертовски усталым, пока идёт вместе с ним к туалету, и уже не уверен, что хочет провести два часа за рисованием вазы. Домой, впрочем, он не хочет ещё больше. В туалете нет горячей воды, мальчишка развозит грязь дрожащими от холода пальцами по лицу, и, господи, как он дожил до своего возраста, Генри мочит свой носовой платок и кое-как стирает чёрные полосы с его лица.
— Меня зовут Уилл Байерс, спасибо, что помог.
Его имя ничего Генри не говорит, хотя он ходит в эту школу уже год. Другие дети, как и все остальные люди, его не интересуют.
— Генри Крил, — отвечает он под внимательным взглядом широко распахнутых глаз.
— Хочешь, я угощу тебя мороженным? — спрашивает Уилл, улыбаясь.
Его улыбка похожа на дыру в холсте, которую Генри сделал на прошлой неделе, закончив пейзаж, очень понравившийся его учительнице. Теперь, отогнув края дыры, можно увидеть обратную сторону картины — тот же пейзаж, только тёмный и жуткий. Генри соглашается.
***
Генри лежит в постели с холодным полотенцем на лбу и мечтает о смерти, потому что боль не уходит и не становится легче, голова раскалывается от любого нового звука, запаха и света. Приступ однажды закончится, Генри знает, но прямо сейчас ему хочется умереть. Или покинуть своё тело и спрятаться где-нибудь снаружи, где нет кожаного мешка, о котором нужно заботиться.
— Генри плохо себя чувствует, — раздаётся снизу голос отца (или он звучит у него в голове?), — можешь оставить задание или придти через пару дней.
— Мне даже на минуточку к нему нельзя? — спрашивает Уилл (кто бы сомневался) Байерс, и его тихий голос такой звонкий, что боль на секунду пронзает всё тело, от корней волос до ногтей, а потом схлынывает, и Генри становится легко и спокойно. И, наверное, часть его здравого смысла утекает вместе с болью, потому что он поднимается с кровати, выходит на лестницу и просит отца пустить Уилла.
Боль не возвращается, даже когда Уилл начинает тараторить, раскладывая учебники у него на столе. Генри пропускает мимо ушей школьные сплетни, которые Уилл впитывает, как губка, краткий пересказ пройденных тем, объяснения домашнего задания. Чужой голос проходится по мозгам, как охлаждающая мазь, напряжённые мышцы расслабляются, дышать становится легче.
— Я тебе рисунок принёс, — говорит Уилл и показывает альбомный лист с нарисованным пейзажем — его дом и лес около лаборатории в туском свете единственного фонаря.
— Красиво, — отвечает Генри.
Улыбкой Уилла можно открывать консервные банки.
***
На школьном балу шумно, ярко и полно детей. Все смеются, танцуют и болтают, щёлкает фотоаппарат. Генри жмётся к стене в дальнем углу зала. Конечно, дома родители и сестра с их кошмарами, которые мешают сосредоточиться, а здесь ни одной связной мысли не выловить из-за шума, но легче не становится. Ледяная змея ворочается внутри его головы, и в её шипение Генри слышит призыв, но его сил едва ли хватит на то, чтобы сломать кому-то палец.
— Хочешь уйти отсюда? — спрашивает Уилл.
Как он всегда находит его, где бы он ни был? Генри кивает. Прикосновение холодных пальцев помогает ему сконцентрироваться, пока они пробираются по школьным коридорам, постепенно удаляясь от шума. В тишине, нарушаемой только их шагами, Генри позволяет себе расслабиться, с Уиллом он справится, если тот вдруг решит выкинуть что-нибудь странное. Пробраться на крышу, например. Свежий воздух скользит по коже, и это почти так же приятно, как глоток родниковой воды после нескольких часов долгой пыльной дороги по жаре. Генри запрокидывает голову, звёзды здесь кажутся огромными и близкими.
— Красиво?
Генри кивает. Улыбка Уилла как портал в другой мир, свободный от смерти и лжи.
***
Тишину лаборатории нарушают лишь писк приборов и редкие деловые голоса сотрудников. Здесь нет ни шумных одноклассников, ни почемучки-сестры, ни радио. Мир мечты. Выйти в окно Генри мешают головокружение и железные решётки.
Он лежит на кровати, рассматривая трещины в стене, и считает, сколько часов осталось до следующего эксперимента, когда дверь тихо открывается и быстро закрывается. Если бы не ощущение присутствия, Генри списал бы это на сквозняк. Матрас прогибается под весом чужого тела, слишком маленьким для Папы.
— Привет, — говорит Уилл Байерс. Генри чувствует тепло спиной и поворачивается. В тусклом свете, проникающем через маленькое застеклённое окошко в двери, Уилл кажется призраком. Генри проводит рукой по его боку и оставляет ладонь на бедре. Он живой и настоящий, если Генри, конечно, окончательно не рехнулся.
— Привет.
Улыбка Уилла похожа на порез.
***
Уилл приходит по ночам, ложится рядом и до утра болтает, пересказывая школьные сплетни, пройденные уроки, фильмы, которые посмотрел в кинотеатре. Генри чувствует тепло там, где их тела соприкасаются, и не вслушивается. Уилл поёт ему песни из плейлиста, составленного братом, и часто смеётся. Узкая койка трясётся, и, закрыв глаза, Генри представляет, что смеётся вместе с ним.
— Будь осторожнее, — говорит он, когда Уилл собирает уходить, — не попадись.
— Не волнуйся, — улыбается Уилл, — я пройду по другой стороне.
***
Генри выдерживает удары током, эксперименты с лампочками и радио, чужие мысли, потому что Уилл приходит к нему по ночам.
***
— Я уезжаю, — говорит Уилл.
Они лежат на крыше лаборатории, и звёзды над ними такие же большие, как тогда, во время школьного бала.
— Куда? — спрашивает Генри.
— В Калифорнию. Кое-кто случилось, мама думает, там мне будет лучше.
Генри поворачивается и впервые за все годы, проведённые вместе, рассматривает его. Уилл действительно выглядит неважно. Бледный, под глазами тёмные круги, взгляд уставший, горшок на голове ещё более дурацкий, чем раньше.
— Что случилось?
Уилл отворачивается. Не потому что не хочет смотреть на него, а чтобы сосредоточиться. Эту его привычку Генри запомнил и теперь ждёт, пока он подберёт правильные слова. О, это лучший способ научиться терпению, ведь Уилл единственный, чьи мысли Генри не слышит.
— Я влюбился, — отвечает Уилл.
Генри разочарованно вздыхает. Этого следовало ожидать, и он сам виноват, что поверил в то, что Уилл не такой, как все. Что он единственный, кого не нужно менять, совершенный от рождения.
— Разве из-за этого переезжают?
— Ты когда-нибудь целовался?
— Нет и не планирую. — Генри приподнимается на локте и раздражённо смотрит на Уилла. — Если хочешь говорить об этом, найди кого-нибудь другого.
Звёзды блестят в слезящихся глазах Уилла, его улыбка — осколок зеркала.
— Послушай, ты влюбился, как все, это нормально. Потом ты женишься, заведёшь детей, доживёшь до старости и умрёшь. Как все. Нечего здесь обсуждать.
Слеза скатывается по щеке Уилла, его губы кривятся и дрожат, он громко всхлипывает и закрывает лицо локтём. Генри садится, кладёт руку ему на плечо.
— Не плачь.
Уилл шмыгает носом, поворачивается на бок и начинает рыдать в голос.
— Перестань, ничего страшного не произошло, ну, подумаешь, влюбился, со всеми бывает.
Кроме меня.
Под его рукой Уилл крупно дрожит, сворачивает в клубок, будто его ударили. Генри бы встать и уйти с крыши, но он тянет Уилл за плечо на себя и обнимает, прижав его голову к своей груди. Немного соплей на лабораторной рубашке он переживёт.
— Тише, тише. Чего ты ревёшь? — Генри медленно гладит чужую спину. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем Уилл перестаёт дрожать, хотя ноги у Генри не затекают.
— Мне нравится парень, — говорит Уилл, глядя ему в глаза.
— Надеюсь, что не я, — отвечает Генри, — меня подобное не интересует.
— Не ты.
Улыбка Уилла — заточка под ребро.
***
Генри тридцать два. Уже почти десять лет, если судить по человеческим меркам, и почти вечность по его собственным. Уиллу Байерсу шестнадцать. А значит, они не были школьными друзьями, не лежали на узкой койке в хоукинской лаборатории, не дарили друг другу картины, не ели из одной пачки чипсы. Генри позавчера сожгли заживо, он всё ещё чувствует жар, хотя в комнате Уилла прохладно. На обратной стороне вообще не бывает жарко. Генри лежит на кровати, раскинув руки и ноги, и рассматривает трещины в потолке.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Уилл.
Генри переводит на него взгляд.
— Как будто мне мозги прополоскали. Что ты сделал?
— Что?
Мальчишка выглядит удивлённым, глаза у него почти такие же большие, как на парковке, когда Генри поправил цепь на его велосипеде. Его пробирает озноб. Может, Уилл и не сделал ничего. Может, Генри сам добавил его в свои воспоминания. Они ведь были связаны, сколько? Пару дней? Неделю? Но Уилл разделил с ним боль, когда жгли его туннели. И вот, едва не сгорев заживо, Генри придумал их дружбу. Чёрт, а ещё считал себя особенным, независимым, творцом нового мира. Ха-ха. Ему тридцать два, а он всё ещё маленький мальчик, которому нужен друг.
— Всё в порядке? — Холодная ладонь ложится на лоб.
Воспоминания мелькают сломанным калейдоскопом. Вот они сбегают ночью из лаборатории, чтобы искупаться в карьере и сушат трусы у костра, завернувшись в куртку Джонатана, пьют пиво на свалке, гоняют ночью по городу на папином мерседесе, стреляют в лесу по бутылкам.
— Нет.
Когда Уилл ложится рядом, Генри чувствует прохладу там, где их тела соприкасаются, и не может вспомнить, зачем ломал людям кости и выкалывал глаза.