Work Text:
Она мчится по ночной дороге с такой скоростью, с которой никогда не ездила раньше. Её трясёт от недавних криков и ругани, руки с силой сжимаются на руле, — до белизны костяшек и боли. Дорогу практически не разобрать — дождь льёт как из ведра, будто отражая всю ту бурю эмоций, что бушует внутри Динары.
Почему Серёжа всегда решает за неё?! Почему пытается все контролировать, никогда не оглядываясь на чувства дочери? Она что, совсем пустое и безмоглое создание в его глазах? Обидно, как же, блять, обидно даже думать об этом. Все внутри кипит, она буквально может чувствовать, как кровь булькает в венах, как становится горячо после каждой вспышки эмоций.
Дрожащими пальцами выкручивает громкость колонок почти на максимум — из динамиков орёт пошлая Молли, и Динара чувствует, как сразу становится легче. Скорость можно сбавить — злость немного отпускает.
Дождь закрывает обзор, дорога скользкая и мокрая, а ночной город, на удивление, не совсем пуст. Ну да, как это можно забыть — родной Петербург никогда не засыпает до конца. Динара тихо и грязно матерится — услышь её сейчас Олег, непременно поджал бы губы, коря себя за то, что не всегда может сдержаться в выражениях при дочери — и кое-как тормозит на светофоре. Да, все-таки она начинает остывать.
Снова трогается на зелёный, не пытаясь даже соблюдать ограничения по скорости, а потом перед глазами встают голубые Сережины глаза, и в ушах звенит: «да что ты понимаешь в своём возрасте?». С губ срывается жалкий всхлип, Динара начинает кричать слова песни, лишь бы заглушить собственные слезы и всхлипы. Она не любит плакать, не любит проявлять слабость, хочет быть такой же рассудительной, спокойной, как Олег, но… В ней слишком много Сережиной эмоциональности.
На дороге не пойми откуда появляется ещё одна машина, ослепляя светом фар, Динара вжимает педаль тормоза в пол резко, не думая о том, что хорошим это не закончится, пытается вырулить хоть куда-то в сторону, но встречи избежать не удаётся. Автомобили тяжело врезаются друг в друга, сталкиваются бамперами, а водительская дверь мнётся. Девушка откидывается на спинку сиденья, ошалело смотря перед собой и пытаясь осознать, что произошло. Руки дрожат, лоб отдаёт тупой болью — видимо, ударилась о руль — растрепавшиеся волосы прилипают к лицу и падают на глаза.
«А ты разбила папину машину» — доносится из динамиков и Волкова нервно тычет на кнопку выключения звука. Сука. Она разбила отцовскую машину.
Мысль о том, что она сама лишь чудом не пострадала, девушка отчаянно от себя отгоняет.
Динара совершенно не понимает, что делать. Голова кружится так сильно, что начинает подташнивать, и неизвестно — это последствие удара о руль, сотрясение, нервы, или что-то ещё. Сердце бешено колотится, когда она все-таки осмеливается выглянуть в окно и видит чужую белую машину. Что делать? Выйти и начать ругаться? Господи, нет… Она ведь даже не знает, по чьей вине эта авария произошла. Регистратор на лобовом моргает лампочкой, будто успокаивающе говоря, что все записи на месте и, может быть, вины Динары в этом нет. Может быть.
Она с трудом решается вылезти наружу. Дождь холодными каплями бьёт по щекам и мочит волосы, оставляя их прилипшими к лицу, сразу становится жутко холодно и страшно. Другой водитель тоже хлопает дверью и начинает что-то кричать, но Динара смотрит на него и почти ничего не слышит, в ушах гудит, сознание не способно распознать ни одного гневного слова. Ещё секунда, и она перестанет себя держать: ляжет на мокрый асфальт и заскулит.
***
Чтобы не слышать разборки мужчины с полицией, Волкова садится на бордюр, накинув на плечи кожанку Олега. Тычется носом в холодный черный ворот и отпускает себя — плачет как маленькая, ощущая в груди и тяжесть, и пустоту одновременно, понять не может, что делать с собой. Полицейский узнает номер её родителей — она дает Олегов, потому что он всплывает в голове первее.
Хочется ли, чтобы родители приехали? И да, и нет. С одной стороны, ей очень страшно и холодно, она тут одна в, как ей кажется, взрослой неудаче, с которой едва ли знает, как можно справиться, а её отцы точно знают. Несмотря на разногласия, они все равно могут помочь — она ведь их дочка.
А с другой стороны та самая ссора. После того, как её заберут, наверняка будет тяжёлый и долгий разговор. Выяснение отношений, попытки найти компромисс, такой, который устроит всех троих. Динара идти на компромисс не готова даже после пережитого стресса, и свою упрямость в данный момент просто ненавидит. И гордость тоже, она не позволит девушке просто прижаться к папе — к любому, а лучше сразу к двоим — и разреветься на груди, попросить о помощи. Не позволит показать слабость и принять жалость.
Руки начинают дрожать с новой силой, когда полицеские опрашивают о произошедшем. Губы не слушаются, она едва может произнести хоть что-то и лишь рукой указывает на машину, выдавливая сиплое «регистратор». Высокий человек в форме закатывает глаза и кивает напарнику, чтобы тот проверил. Динара с замиранием сердца ждёт приезда родителей и все-таки признает, что очень хочет, чтобы они поторопились.
***
Сергей действует как в тумане — с того момента, как становится известно об аварии, весь мир кажется нереальным, расплывчатым, словно во сне. Он быстро собирается, натягивает на себя не пойми что — первое, что попадается под руку — его трясёт, сердце в груди колотится с бешеной скоростью.
Это из-за него она попала в аварию. Из-за него, Серёжи, сбежала, умыкнув ключи от машины.
Серёжа за руль сесть не решается, пихает туда Олега — тот, как обычно, спокоен внешне, хотя Разумовский точно знает, что внутри у Волкова не меньший раздрай, чем у него самого. Олег сильнее обычного сжимает руль, губы его превращаются в тонкую полоску на лице, а брови сводятся к переносице. Серёжа просто в руки себя брать не умеет — не всегда — а у Олега с самоконтролем дела обстоят лучше.
Мелкий противный дождь раздражает — холодные капли попадают на лицо, волосы, открытые руки, создаётся ощущение, что дождь этот состоит из игл и пронзает кожу везде, куда попадает. Все чувства обостряются в раз, и только мозг, кажется, отключается от того, как к горлу подкатывает ком паники. Он ведь даже не успел спросить, что произошло.
На месте аварии все не так страшно, как Сергей успевает нафантазировать — богатое воображение всегда умело подкидывает ему ужасные картины — но все равно коленки дрожат, мешая идти. Он вылетает из машины и несётся первым делом к сотрудникам в форме, с трудом сдерживая порыв схватить кого-нибудь за плечи, встряхнуть и рявкнуть «где моя дочь?!», а потом видит Динару, сидящую на бордюре. В олеговой косухе, дрожащую, мокрую, всю в слезах.
Та смотрит на него своими карими глазами, делая щенячьий взгляд, и Разумовский срывается к ней, оставляя позади сотрудников и шокированного Олега. Он падает перед дочерью на колени прямо в лужу, и наверняка сдирает кожу, рвёт штаны — но об этом будет думать гораздо позже, сейчас важнее Динара. Сергей прижимает дочь к себе так сильно, как только может, потому что боится, что та начнёт сопротивляться, но она лишь прячется в его объятиях и едва слышно всхлипывает. Серёжа выдыхает.
— Динара… — Сергей шепчет ей на ухо какую-то абсолютную глупость, трогает плечи, лопатки, руки, спину, проверяя, есть ли ушибы. Вроде все хорошо, и мужчина немного успокаивается.
— Пап… — Динара хватается за ткань одежды на спине Сергея и сжимает её в тонких пальцах. До этого момента она даже не осознавала, насколько замёрзла и насколько успела соскучиться по родителям. Краем глаза видит, как полицейский не дает Олегу пройти к ней, заставив заполнять бумажки, а Волков, обычно спокойный, рвется и нервничает — отвечает явно грубо, не может сдержать эмоции на лице. Водитель второй машины продолжает что-то яростно доказывать и активно жестикулировать, но девушку это уже не пугает — близкие люди рядом, её не дадут в обиду. Всех монстров расстреляют и разрежут на части, а её защитят.
— Динара, я так испугался. Сначала ты убежала — и как только сумела ключи схватить? — потом Олегу звонят, говорят об аварии… — Серёжа быстро тараторит, отстраняясь от дочери, и смотрит ей в глаза, гладит щеки, разглядывает лицо со всех сторон напряжённым взглядом. Переживает. Замечает мурашки на побледневшей от холода коже, тут же скидывает с себя плащ и накидывает поверх косухи на плечи. Он невольно ёжится, ощущая, как ветер забирается под ткань кофты, надетой наизнанку, а Волкова замечает швы наружу и улыбается криво.
— Ты кофту неправильно надел.
— Да черт с ней! Нашла, о чем говорить… — Серёжа опускает голову и сжимает колени Динары. Между ними наступает тягучая неприятная тишина, во время которой оба не знают, что скзаать. Мыслей так много, что они бесполезно бьются о черепную коробку, перебивают друг друга, и ничего путного не выходит.
В лужах отражаются мигалки с полицейской машины, давя на глаза, повсюду слишком много шума и света. Динара морщится. Минуты тянутся слишком медленно, и не известно, сколько она тут уже сидит, и сколько просидит ещё. Со стороны Серёжи слышится вздох.
— Динара… Ты как вообще? — Голубые глаза отца смотрят на неё обеспокоенно, бегают по щекам, носу, подбородку в поисках ответов. И так невыносимо тоскливо становится от этого взгляда — она очень хочет обижаться на него, потому что ей правда больно: от его слов, от отношения к себе, но понимает, что не может. Серёжу жалко.
— Да… Нормально, наверное. Испугалась больше, — и снова она вверяет ему свои чувства, буквально рукоять ножа в руки даёт — с лезвием, направленным ей в самое сердце. Динара в сотый раз понимает, что любит папу, несмотря на все его заскоки и ошибки, но этот раз особенный, ведь следом за осознанием собственных чувств следует ещё одна простая мысль — Серёжа тоже её любит. Она впервые именно чувствует это, а не просто знает.
— Я тоже испугался, когда Олег сказал, что ты в аварию попала, — он сглатывает вязкую слюну и опускает голову на колени дочери. От её одежды пахнет грязью и сыростью, и штаны мокрые после дождя… Серёжа сам вздрагивает от мурашек, бегущих табуном по коже, жмется к ней ближе и чувствует телпые нежные руки на своих плечах. — Динара, прости меня.
Эти слова звучат очень тихо, девушка уверена, что они дались отцу с трудом — прекрасно знает ведь, насколько огромное у него самолюбие, никогда свою вину напрямую не признаёт. Она всегда раньше удивлялась, как это Олег с ним вообще ужился, а потом поняла, что они чувствуют друг друга слишком хорошо, чтобы Олегу каждый раз требовалось признание вины или извинение. Олег и сам все знает, а Серёжа благодарен, что ему не приходится наступать на горло собственной гордости. Но с ней, с Динарой, так не пройдёт.
— Пап… Мне бы очень хотелось на тебя злиться, но я не могу. Но это не значит, что мне не обидно! — Её голос срывается на истеричные нотки в конце, и губы начинают дрожать, мешая сказать ещё хоть слово. Она слишком честна и открыта перед ним, что прекрасно осознаёт, но все равно не хочет закрываться панцирем.
Сергей на неё сначала не смотрит — так и остаётся лежать головой на коленях ещё несколько секунд, перебирая в пальцах ткань джинс. Затем, будто что-то решив, все-таки поднимается и смотрит ей в глаза.
— Понимаю, Дин. Я не самый простой человек, ты знаешь. Олег тоже знает, — на губы просится нервная, кривая усмешка. — Сколько бы ни пытался исправиться, ничего не выходит. Мой максимум это вот так приползти на коленях и попросить прощения.
— Или откупиться подарками, — язвит девушка, однако не корчит привычные гримасы, а устало улыбается. Сил злиться всерьёз больше не остаётся.
— Или откупиться подарками, да, — повторяет Разумовский, смиренно усмехаясь. Он отводит взгляд в сторону и на его лице играют блики от полицейской мигалки. Динара невольно думает, что её папа красив, и мысль эта отчего-то приятно согревает. Странное ощущение. — Как думаешь, если мы пойдём на психотерапию вместе с тобой, это будет достаточным извинением?
— Только в том случае, если ты сделаешь это по собственному желанию наладить наши отношения, а не из чувства стыда или чего-то подобного. Мне одолжения не нужны, — на такой ответ Серёжа ухмыляется и качает головой. Упрямая какая, гордая, думает он.
— Я тебя очень люблю, и хочу, чтобы ты это чувствовала, — Сережины губы дергаются в неясной эмоции, и он тут же трёт лицо ладонью, будто пытаясь успокоиться. Все его движения чуть дерганнее, чем обычно, губы все ещё дрожат непривычно сильно — от нервов или от неуверенности. А может вообще от холода — Динара не знает. Она выдыхает тихо, пока не передумала:
— Я тебя тоже, — и отворачивается, когда замечает резкое движение со стороны Серёжи.
Он смотрит на неё, не моргая, потому что последний раз, когда дочь говорила ему о любви, был много лет назад. Динара тогда была совсем маленькой, и Серёжа признает, что в то время ему было намного проще. Маленькому ребёнку для ощущения любви достаточно лишь того, что ты его родитель, что ты улыбаешься ему, играешь и кормишь, но стоит чаду вырасти, как на горизонте тут же появляются проблемы с налаживанием эмоционального контакта.
Вот и Олега с Сергеем эти проблемы не обходят стороной: переходный возраст Динары даётся им очень сложно, ведь у них никогда не было хорошего примера перед глазами, человека, который мог бы дать понять — да, с подростками надо взаимодействовать именно так. Они пытаются нащупать пути общения самостоятельно, тычутся по углам, как слепые котята, и, само собой, ошибки случаются регулярно. Только до этого Серёжа даже представить не мог, насколько эти ошибки серьёзны на самом деле, насколько они болезненно сказываются на Динаре. Поэтому сейчас, стоя перед дочерью на коленях в луже, он понимает, что облажался. Давно и очень сильно. А по щекам уже безостановочно текут слезы — кажется, второй раз в жизни он испытывает настолько сильную вину перед кем-то, и, что самое удивительное, в обоих случаях эти «кто-то» удивительно похожи.
***
Олег достаточно быстро разбирается с полицейским и мужчиной, который въехал в его машину. Оказывается, что вины Динары как таковой нет, но штраф родителям все равно выписывают, чтобы «лучше следили за малолетней дочерью». Волков на это заявление лишь молча играет желваками, принимает выписку и спешно идет к Серёже с Динарой.
Он видит, что оба плачут. Серёжа лежит головой на девичьих коленях, гладит их и тихо глотает слезы, а Динара вытирает свои щеки, склонившись над отцом. Внутри Волкова тугим узлом стягивается тревога.
— Серый? Ты чего? Динара, что-то болит? — Вопросы сыпятся сами собой, Олег обеспокоенно опускается на корточки рядом и кладёт ладони на плечи обоих. Его глаза бегут по телу дочки, пытаясь найти какие-то внешние признаки травм, но все на первый взгляд в порядке. Напряжённые плечи сами собой немного расслабляются.
— Нет, пап, все хорошо. Мы просто тут немного…
— Расчувствовались, — помогает Серёжа, быстрее находя нужное слово. — Да, Олег, все в порядке. Не переживай.
Олег вздыхает, но спорить не желает. У Сергея с дочерью особые отношения, в которые он старается напрямую не лезть, потому что знает — зашибет.
Олег решает долго не церемониться — на улице и без того холодно, сыро, болеть не хочется — первый встаёт прямо и тянет за собой Серёжу. Следом за ним одним мягким движением ставит на ноги Динару, ещё раз окидывает её внимательным взглядом — та лишь фыркает, замечая это — и ведёт обоих к машине Сергея.
***
Динара не знает, как родители разбираются с аварией, но на утро, когда она выходит из своей комнаты и пристыженно спрашивает о ночной ситуации, они лишь отмахиваются и снова утыкаются носами в кружки. Они сонные, под глазами у обоих тёмные круги, но Олег едва видно улыбается, кидая хитрые взгляды на Сережу. Тот это, судя по всему, видит, ведь недовольно сопит, отхлебывая чай из любимой кружки. Девушка садится за стол рядом с Олегом, и он пододвигает к ней большую кружку с тёплым чаем. Динара благодарно улыбается, шепча одними губами «спасибо».
На кухне светло из-за утреннего солнца, пробивающегося сквозь тонкие шторки, чистый пол отражает его блики — ещё вчера вечером тут лежали осколки от графина, который Динара случайно задела в порыве эмоций. Она разглядывает солнечные зайчики на поверхностях, не обращая внимания на переглядки родителей. Ей все равно, ведь внутри царит спокойствие — они с Серёжей, вроде как, больше не в ссоре, и даже есть решение их проблем, а про аварию она пока что не вспоминает. Как-нибудь потом подумает об этом, когда все-таки придётся нормально объясняться перед отцами.
— Динара, — тишину первым нарушает Олег. Морщинки-лучики вокруг глаз добавляют добродушия карим глазам, и губы наконец трогает широкая улыбка, — Серёжа что, правда перед тобой извинился?
Сергей рядом пялится на Олега с возмущением, а Волкова пару раз шокированно моргает, переводя взгляд с одного отца на другого, думая, какие же они дурные.
— Ты серьёзно? Это единственный вопрос, который тебя беспокоит, пап? — Динара копирует улыбку Олега, неверяще вскидывая брови. Олег на это отмахивается, допивает чай и ставит кружку на стол.
— Я с этим человеком чего только в молодости не натерпелся, — Олег снова хитро смотрит на Сережу, который смущается, упираясь глазами в стол и пытаясь не съязвить, — так что твой выкидон меня сейчас не особо волнует. Да, вчера испугался, потому что с тобой могло что-то произойти. Но если ты цела, вы двое поговорили, а ты у нас девочка не глупая и явно не собираешься такое повторять, так смысл мне на тебя кричать? Как по мне, это бессмысленное сотрясание воздуха. Нет, конечно, если хочешь, то я могу… — Он встаёт из-за стола, ставит кружку в посудомойку и опирается бёдрами о столешницу с электроплитой. Смотрит пару секунд на Динару — она отрицательно мотает головой в ответ — а затем продолжает, — Серёжа никогда не просил у меня прощения вслух, но лично мне этого и не надо было, мне достаточно его красных от стыда ушей. А вот то, что он извинился перед тобой… Удивительно, но я рад. Наверное, это первый раз, когда он произнёс слово «прости».
На этом моменте Серёжа не выдерживает и показательно прочищает горло. Динара смотрит на него с весёлыми искорками в глазах, встречает ответный взгляд с непонятной лично ей эмоцией, и позволяет себе прыснуть от смеха — папа только что подтвердил все её ранние предположения! Олег лишь хмыкает перед тем, как вернуться обратно на свое место за столом.
— В общем, как ты поняла, для меня новость, что Серёжа вообще способен на извинения.
— Олег, ну прекрати уже! Делаешь из меня непонятно кого, — бурчит Разумовский. Конечно же он не злится, скорее чувствует стыд за свой характер. Однако, когда Олег подмигивает ему, тут же начинает медленно успокаиваться. Динара наблюдает за ними и вздыхает: вроде взрослые люди, но как-то это не заметно.
— Вы правда не злитесь за вчерашнее?
— Вообще-то, я злюсь, — отвечает Сергей, скрещивая руки на груди. — Но только на себя. Просто прошу тебя, Динара, не делай так больше. Я разрешаю посылать себя во все возможные стороны, но не подвергай свою жизнь опасности! Ни одна ссора со мной того не стоит, — Сергей вдобавок ещё и хмурится, а Динара копирает эту хмурость с излишнии старанием, явно его передразнивая.
— Я поняла. И тоже прошу тебя: научись меня слушать, пожалуйста.
Олег невольно ухмыляется, потому что понимает, что в их доме в кои-то веки может установиться спокойствие дольше, чем на неделю.