Work Text:
- снова ты.
голос, хриплый и иссохший как осенний лист не выразил ни вопроса, ни удивления. молодой мужчина, чьи изможденные безжизненные черты делали его лицо похожим на восковую маску, даже не пошевелился на тонком футоне. голова не дрогнула в сторону вошедшего. он итак знает кто это. кто же еще заявится в такой поздний час. сперва эта назойливость вызывала ярость, затем просто раздражение, которое в конечном итоге перетекло в бессильное равнодушие. какая, в сущности, разница? его мир давно сжался до размеров маленькой, пропахшей лекарствами комнаты, и мудзану была неинтересна жизнь за ее пределами. все равно она лишь медленно утекала сквозь пальцы с каждым днем, и ему оставалось лишь безучастно наблюдать этим.
-доброй ночи, братец.
знакомый тихий голос наконец прорезал ночную тьму. юноша, стоявший на пороге, отвесил небольшой почтительный поклон. он был немногим младше мудзана, можно было даже сказать, что они ровесники. кагая убуяшики родился на рассвете солнца, в то время как мудзан явился в этот мир в полночь. очередная насмешка судьбы, не иначе.
-я, кажется, уже предупреждал, что не желаю никого видеть. тебе нужна особая письменная просьба оставить меня в покое? или может надо выгравировать это на твоем лбу? - процедил мудзан. однако сейчас в его словах было меньше привычного яда, скорее усталое смирение.
ночная прохлада, сменившая наконец дневной удушливый зной, принесла долгожданное облегчение, но каждый вздох все равно давался его измученным легким большим трудом. и он не собирался тратить драгоценный ресурс на бессмысленные разговоры.
кагая, тем временем, чуть слышно опустился на пол. расстояние между ним и футоном, где лежал обессиленный родственник, после многочисленной ругани наконец было отмерено идеально: не нарушить покой, но и быть услышанным. мудзан вновь не шелохнулся, лишь окинул его скучающим взглядом. что-то сегодня было не так. незыблемое спокойствие, которое кагая, казалось, источал с самого рождения, сейчас дало трещину. руки, унизанные тонкими венами, бережно прижимали к груди какой-то бумажный свиток.
-братец, погляди, что я нашел..- было очень заметно, как он старается унять дрожь в голосе, поддерживая спокойный шепот.- я расспросил всех, кто может знать хоть немного о…
-ближе к делу. - резко прервал его мудзан, уже чувствуя подступающую мигрень. в последние дни ему становилось все невыносимее общество кагаи.
тот кивнул и поторопился развернуть свиток, держа его как самое драгоценное сокровище и поднося ближе к мудзану.
-вот читай..симптомы, описанные здесь, очень похожи на твои. это значит, что болезнь и раньше встречалась среди людей! а раз так, возможно существует способ..
-ДОВОЛЬНО!
слишком резкий порыв тут же обернулся мучительно расплатой. горло сдавила судорога, мир поплыл перед глазами, захлестнутый приступом удушающего кашля. но сейчас это не имело значения. боль лишь послужила топливом для ярости, что тлела где-то в глубине, под слоями апатии. что ежедневно прожигала его изнутри и наконец вспыхнула ослепительно и яростно.
-я устал от тебя! мне осточертели твои жалкие ничтожные попытки! - он давился, выплевывая острые как лезвия слова вместе с кровавой слюной, а по щекам, смешиваясь с ней у подбородка, текли горячие слезы бессильной боли и ярости. дрожащий костлявый палец указывал на кагаю, словно наконец обнаружив виновника всех своих несчастий. того, кто своим бессмысленным состраданием лишь напоминал каждый раз о безнадежности его положения.
-вбей уже в свою бесполезную голову, мне не нужна твоя жалость. мне не нужна твоя помощь. мне не нужен ты. - он уже не кричал, а просто хрипел, время от времени вновь заходясь кашлем. -хочешь спасти кого-то? превосходно! можешь начать с себя.
в этот же миг лунный луч, словно по сигналу прорвался в комнату через щелку в занавешенном окне, выхватив из полумрака лицо кагаи. и мудзан увидел. увидел то, от чего бежал в кошмарах. то, чего панически боялся однажды увидеть в мутном отражении в чашке с лекарством. бледную кожу, искаженную паутиной набухших, пульсирующих вен, готовых, казалось, разорвать её изнутри. то тут, то там, словно цветы, расцветали кровоподтеки. кагая беззвучно коснулся кончиками пальцев своего лица. в глубоких фиалковых глазах не было ни гнева, ни обиды. лишь тихая, всепонимающая печаль, которую мудзан ненавидел больше всего.
мудзан неотрывно, словно в трансе, глядел на лицо юноши, в это искаженное зеркало перед собой до тех пор, пока его губы не искривились в гримасе. смесь отвращения и нескрываемого панического ужаса.
-проваливай. не хочу видеть ни тебя, ни твоего проклятого лица. ты жалок, кагая. жалок и бесполезен. - ядовито прошипел мудзан, с вызовом запрокидывая дрожащий подбородок, по которому все еще стекала слюна вперемешку с кровью. - жду не дождусь дня, когда и тебя скрутит эта агония. это наконец доставит мне хоть какое-то мимолетное удовольствие.
он скользнул языком по тонким губам и что-то почти нечеловеческое промелькнуло в его взгляде на мгновение, когда воспаленный разум озарила мысль.
-а это… – он выхватил свиток из безвольных пальцев «брата». и начал рвать. медленно, с каким-то извращенным наслаждением, чувствуя, как хрустит под пальцами призрачная надежда, добытая наверняка немалым трудом. он не мигая следил за выражением лица кагаи, за тем, как в его глазах гаснет последний огонёк, уступая место полному опустошению. и отчего-то это зрелище словно наполняло его истощенное тело невероятной силой, которую он готов был с жадностью поглощать до последней капли.
– забери себе – мудзан язвительно усмехнулся, швыряя клочья бумаги в сторону юноши. – свари из них чай. может повезет и протянешь на день дольше. не напрасно ведь так старался.
затем они оба замерли, два изуродованных судьбой силуэта в лунном свете. тишина, натянутая между ними, прерывалась только шумным сбивчивым дыханием мудзана. убедившись, что ответа не последует, он с видом победителя фыркнул и рухнул обратно на футон спиной к кагае, давая понять, что разговор окончен.
но за этим напускным равнодушием, под маской презрения, бушевал немой ураган. вид кагаи, этого искаженного болезнью двойника, отражения его собственной судьбы, вновь пробудил в нем древний, животный, всепоглощающий страх. страх немощи, тления, неизбежного конца, что точил его изнутри с самого первого вздоха. мудзан давно понял: сколько бы этот юноша ни тянулся к нему, сколько бы света ни пытался принести в затхлую комнату, он всегда будет слабее этого страха. слабее жгучей ненависти, что вспыхивала в груди каждый раз при виде болезненного пульсирующего уродства, которое кагая носил на своем лице, а мудзан в своей душе.
-надеюсь..на сей раз я достаточно ясно донес мысль. - наконец раздался хриплый шепот. - меня не спасти. уж точно не такому же живому мертвецу.
и словно в подтверждение этих слов, очередной приступ кашля заставил его прерваться.
-а еще…никакой ты мне не брат.. - просипел он наконец, утирая рот краем рукава. - нам всего лишь «повезло» появится на свет в одном проклятом роду и носить одно проклятое лицо. вот и все. твои страдания ничто по сравнению с моими, они никогда не заставят меня чувствовать с тобой связь, если ты вдруг наивно надеялся на это. и я никогда не давал согласия на эту игру в дружбу. так что оставь меня. сегодняшнее предупреждение было последним, кагая убуяшики.
с ненависть выплюнув имя, мудзан, окончательно изможденный, наконец провалился в глубокий сон, даже не удостоверившись, что незваный гость удалился.
лучи утреннего солнца, горячие и слепящие даже сквозь сомкнутые веки, заставили его раздраженно поморщиться. день снова обещал быть знойным. начиналась очередная многочасовая пытка. светом, болью, жизнью.
мудзан тихо застонал, повернувшись на футоне, но тут же замер, осознав, что он не один. кагая свернулся калачиком на холодном полу, словно щенок у ног хозяина. темные пряди прямых волос прикрывали изуродованную кожу, а само лицо во сне обрело детскую, безмятежную невинность. почти ангельскую. на миг в голове мудзана промелькнула мысль, что, возможно, и он сам выглядит так в редкие, блаженные минуты забытья, когда болезнь ненадолго отступает. даже в глубоком сне кагая прижимал к груди остатки того самого злосчастного свитка, которым жаждал разжечь в родственнике хрупкую надежду, а в итоге распалил только пламя ярости и боли, оставившее от себя лишь пепел.
мудзан тихо фыркнул. после вчерашнего сил для новых битв не осталось. он просто наблюдал, как в такт безмятежному дыханию тихо поднимается и опускается грудь спящего. сползшие бинты говорили о том, что перед сном кагая старательно пытался скрыть свое лицо-негласное правило их встреч. даже в забвении, инстинктивно, он прятал свою боль от чужих глаз. но сон взял свое. прядь волос соскользнула, вновь обнажив страшную правду. мудзан поморщился и отвернулся. нет, никакая иллюзия не заставит забыть: они оба- пленники одного проклятия.
и все же один вопрос не давал покоя: как же кагая, чьи дни сочтены, как и его собственные, умудряется не тонуть в этом отчаянии? в отличие от мудзана он родился здоровым ребенком. почти. до тех пор пока болезнь не дала о себе знать, он успел вкусить беспечное детство, которое могло и дальше быть наполнено смехом и играми с ровесниками. но вместо этого выбрал проводить долгие часы у постели того, кто уже родился умирающим. кагае предрекали еще десять лет. ничтожный срок. мудзану - от силы десять месяцев. невообразимая роскошь.
вглядываясь в безмятежное лицо спящего родственника, мудзан с ледяным бесстрастием осознал: будь возможность, этот юноша без колебаний отдал бы ему свои годы. и он, мудзан, без тени сомнения забрал бы их. жадно, не задумываясь. лишь бы продлить эту муку, именуемую жизнью. хотя бы ненадолго. еще один день, еще один вздох.
его размышления прервал тихий шорох. кагая, морщась от света, пошевелился во сне. не дожидаясь, пока тот откроет глаза, мудзан мгновенно притворился спящим. после вчерашнего ему претила сама мысль о новом разговоре. «просто уйди, – почти взмолился он, сжимая веки сильнее. – оставь меня. дай спокойно умереть. для своего же блага.».
кагая медленно сел, тихо кряхтя от боли в теле. однако ночь на жестком полу была моментально забыта, как только он вспомнил, где находится. убедившись, что мудзан все еще спит, он тихо выдохнул. легкая полуулыбка тронула его губы, но тут же исчезла, стоило ему зацепить взглядом кровавые пятна на простынях. сердце тут же сжалось от чувства вины и горечи. он вновь послужил причиной вспышки мудзана, которая при таком неутешительном состоянии могла стоить родственнику слишком дорого.
рука шевельнулась словно сама по себе и в следующее мгновение едва ощутимо легла на голову «спящего». тонкие теплые пальцы осторожно провели по волнистым волосам, которые несмотря на истощенный организм, были на удивление густыми.
мудзан замер, тело его охватила мелкая дрожь. он страстно желал схватить сейчас руку кагаи, сжать до хруста, вырвать из этих вечно улыбающихся губ крик боли, чтобы отучить прикасаться к нему так самовольно. но вместо этого он вынужден был дальше лежать, сжимая веки и стараясь не выдавать участившегося дыхания. но понемногу, против его воли тело начало расслабляться под плавными движениями чужой руки. с губ сорвался тихий вздох и сознание начало медленно отдаваться теплому потоку. он почти погрузился в настоящий сон, как вдруг ощутил легкое мимолетное прикосновение к своему лбу. мудзан, никогда не знавший поцелуев, отчего-то сразу узнал тепло чужих губ.
веки задрожали, но он так и не открыл глаз. лишь сердце бешено забилось, а пальцы судорожно вцепились в край футона.
-температура поднимается. -пробормотал кагая себе под нос.
следующие несколько минут мудзан слушал приглушенное шуршание ткани, осторожные шаги по комнате и тихий плеск воды. затем его лоб на мгновение почти обожгла блаженная прохлада мокрой ткани. и снова тихие прикосновения к волосам, успокаивающие, монотонные. пока солнце окончательно не залило комнату. тогда шаги вновь зашуршали, послышался мягкий звук подбираемых обрывков бумаги. у самой двери кагая замер, бросив последний взгляд на неподвижную фигуру на футоне.
-ты не умрешь так. я обещаю.
шепот растворился в воздухе, а следом за ним исчез и он сам.
а в это время крошечный обрывок пергамента, выпавший из складок кимоно, уже танцевал в потоках летнего ветерка. но ему не суждено было кружить долго и через пару минут он медленно опустился на зеркальную гладь садового пруда.
«…синяя паучья лилия, растущая в…»
стоило чернилам коснуться воды, они тут же начали расплываться, превращая оказавшиеся бесполезными слова в причудливый узор.