Archive of Our Own

Chapter Text

Наконец-то он может расслабиться — мысль, которая преследовала Чана весь день. Не успев дождаться, как захлопнется входная дверь, он рухнул на кровать, издав протяжный стон, словно скидывая с себя напряжение рабочего дня. Но это не помогает: грудная клетка давно движется механически и будто бы впустую.

Он никому не жаловался на усталость. Ведь это Рим.

Рим, с его жарким солнцем, от которого буквально плавятся мысли, и не спасает даже вода, что заботливо протягивают родные руки.

Рим, с его потрясающими закатами, на которые он так любит любоваться, сидя молча вдвоем, рука в руке, на террасе того открытого ресторана.

Рим, с его витиеватыми улочками и каменной кладкой стен, где его спина знает каждый выступ. Возможно, она никогда не говорила «спасибо» на следующий день. Но как это может волновать в момент, когда его вжимает сильное тело, а губы сминают в поцелуе со вкусом виски и немного тоски?

Рим, с его мокрыми простынями и жарким шёпотом, что сводит с ума сплетением нот похоти и страсти, и хочется раствориться в этом.

Это Рим. Это их место. И лежать одному здесь, в этом гостиничном номере, сейчас казалось таким неправильным.

Воспоминания рассыпаются перед ним, словно выпавшие карты из колоды. Чан переворачивает их в памяти одну за одной. И вот оно. Расстались они тоже здесь. В Риме. Два айдола — на пике карьеры. Без свободного времени, но с кучей вопросов и проблем, что нужно решить здесь и сейчас. Они были нужны друг другу, необходимы — как воздух. Но они также сильно нужны окружающим. В тот период их буквально рвали на части. А нежность и романтика все чаще уступали место ревности и взаимным упрекам. Пытаясь нагнать упущенное, они врастали друг в друга при каждой встрече.

Это и стало началом конца. Чан провел немало ночей, глядя в потолок, прокручивая и анализируя, раз за разом восстанавливая по осколкам каждый их момент. Но доказать, что Сынмин не прав, так и не смог. Он чувствует, знает на подкорке — здесь ошибка. Все системы жизнеобеспечения буквально кричат об этом. Но Чан — плохой инженер, он не может найти достаточно причин, чтобы объяснить что не так.

Их последний диалог — вот карта, которая ранит даже без необходимости касания.

— Ты слышал о перформансе, когда два человека, сомкнув губы, дышат воздухом друг друга? Притока кислорода нет, и постепенно он заменяется углекислым газом. И в результате оба теряют сознание.

— К чему ты это? — Чан поднимает голову от разрывающегося вибрацией входящих сообщений телефона. Холод и пустота в родном лице ошеломляют.

— Это не любовь. Мы убиваем друг друга. Лишая и лишаясь воздуха, — Сынмин больше не смотрит на него, словно не может выдержать прямого взгляда. — Нам надо расстаться. Ради нашего будущего.

Задыхаясь, Чан выныривает из воспоминаний. Это по-прежнему больно. Особенно сегодня.

А может, к черту всю логику и мотивы?

Рука на автомате находит телефон, и Чан, не задумываясь, открывает список контактов, затормозив себя в последнюю секунду и зависнув над кнопкой вызова. Он не услышит сейчас родной голос. Сынмин не поднимет трубку. Как и в прошлые разы. Тоска разрывает изнутри. Чан решает использовать то, что у него всегда получалось лучше всего, — слова.

«Привет.

Этот день всегда разный, но и такой одинаковый. Одинаково наполненный любовью. Сегодня был на съемках в саду — это мне напомнило, как мы сбежали вместе с концертной площадки в тот раз и устроили выходной на следующий день. Гуляли по ярмарке и катались на аттракционах в передвижном парке. Помнишь, там еще была сооружена роща из мандариновых деревьев в кадках прямо среди каруселей? Ты тогда назвал их саженцами-переростками.

Или тогда, когда мы целовались на закате на смотровой, а дождь заливал стекла. Казалось, что мира не существует, и есть только я и ты. На вкус поцелуй, кстати, был как мандариновый щербет, который ты заставлял меня покупать после той ярмарки каждый раз, когда мы гуляли. А на следующий день мы заболели, потому что нас продуло. Это было эпично. Но этот день — один из моих любимых.

А тот раз, когда ты пробрался в мою гримерку и напугал меня до усрачки своими хлопушками? Я потом еще неделю пытался смыть блестки из волос.

И это так странно — быть сегодня без тебя. Словно я по-прежнему переполнен любовью, но мне некому ее подарить. Я будто потерял дорогу и сейчас стою на обочине в промозглом тумане. И я бы очень хотел услышать, как ты зовешь меня. Звук твоего голоса — мой дом.

Но теперь я бездомный, сам понимаешь. Ты не отвечаешь на мои сообщения — я не виню, правда. Я дам тебе все время мира, что ты пожелаешь, лишь бы ты был счастлив.

Но я так сильно по тебе скучаю. По твоему смеху, по горящим глазам. Никто больше не забрасывает на меня ноги во сне. Знаешь, когда тебя никто не придавливает своим весом — спать совершенно невозможно. Я так ненавидел твою бодрость по утрам, а сейчас открываю глаза с рассветом и глупо жду, что сейчас повернется ключ и ты вернешься домой с пробежки. Если бы я знал тогда, что ты дашь нам так мало времени — я бы пробежал с тобой каждый метр того парка.

Я не прошу тебя забыть все, что я сделал и наговорил, и любить меня безусловно. Но прошу тебя дать шанс объяснить, почему я поступал именно так.

Мысль, что ты можешь винить себя, буквально причиняет мне физическую боль. Ведь это я испугался тогда. Но мое будущее, где нет тебя, страшит еще сильнее. Позволь мне показать тебе, как много ты для меня значишь на самом деле.

Кстати, Сынмин. В моем холодильнике по-прежнему всегда есть мандариновый щербет. Порой я его зверски уничтожаю, сам понимаешь — диеты выматывают. Но всегда покупаю новый. Для тебя.

С годовщиной, Сынмин.

Что бы ты ни решил — я люблю тебя.»

Какие слова важны — любые или только те, что сказаны вовремя? Телефон с мягким стуком отлетает от спинки кровати. Чан устал. Но он никогда никому не жаловался.

Чан просыпается резко, словно от толчка. Он один. Осознание этого уже не врезается ударной волной. Он привыкает жить с этой болью. Тишина давит на уши. За окном уже светло, а его отель в двух шагах от Испанской лестницы. Но Чан словно в вакууме, куда не долетают звуки улицы и гомон туристов. Пора признаться себе, что последнее время он все чаще отключался от реальности, дрейфуя где-то внутри себя в поисках того пресловутого дзена.

Работа над новыми проектами всегда была для него тем огнем, что удовлетворял все его наслаждения и пороки лицедейства. Но вот незадача — после нее всегда оставалось только выжженное нутро и эмоциональный перегруз. Но это то, что спасает его сейчас.

Рука на автомате тянется к телефону — проверить время, почту, мессенджеры. После встать, принять душ … Сердце спотыкается, когда он видит имя на экране.

Сынмин +3 входящих

Пальцы заскользили по экрану, нажимая на прозрачное окно с уведомлением. Видео. Сынмин умел и любил его удивлять. Поступками, словами, эмоциями. Он всегда чувствовал Чана будто интуитивно. Словно настроился на его эмоциональную волну и слышал малейшие колебания. Как он это сделал, для Чана всегда было загадкой. Чан умел использовать слова. Сынмин умел использовать музыку.

Вот и сейчас, расположившись на кресле с гитарой, Сынмин смотрел в кадр так, словно собирался петь не просто любуясь своим видом в камере. А будто Чан здесь, с ним рядом, сидит напротив. Палец нажимает Play.

Гитарный мотив был определенно знаком.

Чан закусил губу, пытаясь сдержать улыбку. Любимые Led Zeppelin. Сынмин знает. Конечно знает.

Чан умирает и возрождается вновь раз за разом, глядя на отросшую челку и пальцы, что порхают по струнам.

Улыбка непроизвольно растягивает губы, когда он слышит эту вольную импровизацию в тексте.

Как же он его любит. Мысль не нова, но каждый раз словно озарение.

Песня заканчивается слишком неожиданно, а робкая улыбка следом — ослепляет. Свернув видео в желании набрать ответ, Чан видит подпись.

«С годовщиной. Позвони мне, как вернешься домой».

Чан прокручивает ниже, чтобы найти следующее входящее.

«К слову, твоя задница и без того выдающаяся — не вздумай трогать мое мороженое».

«Кстати, Чан. Я тоже люблю тебя».

В ушах еще звенят финальные аккорды, но голос улицы постепенно нарастает, словно кто-то плавно выкручивает громкость. Чан наконец-то вновь вдыхает полной грудью.

Это Рим — город, где он все потерял и вновь обрел.