Work Text:
Гермиона Грейнджер сталкивалась со множеством самых серьёзных испытаний, которые только мог предложить мир. Она сражалась на войне. Она выживала в ситуациях, где решался вопрос жизни и смерти. Она переписывала законы волшебников и боролась с несправедливостью на самых высоких уровнях. И всё же, стоя на собственной кухне в восемь утра, она столкнулась с противником, гораздо более грозным, чем могла себе представить:
Трёхлетка в пижаме-кигуруми единорога.
Колетт стояла посреди кухни босиком, её непослушные серебристо-белокурые кудри образовывали неукротимый ореол вокруг головы. Её маленькие ручки были скрещены на груди таким образом, что это не должно было выглядеть так величественно в исполнении малышки, но, к сожалению, она полностью унаследовала характер Флёр, а это означало, что она держалась как непоколебимая королева, даже надевая носки с маленькими танцующими лягушками.
И сейчас она смотрела на Гермиону с огромным разочарованием.
– Мамочка, – сказала она, медленно и печально покачивая головой, – ты не умеешь готовить.
– Прошу прощения? – с трудом удерживая челюсть от встречи с полом, спросила Гермиона.
Колетт слегка наклонила голову, внимательно разглядывая Гермиону, словно пытаясь понять, говорит ли она серьёзно.
– Ммммм…, – протянула она, постукивая по своему крошечному подбородку. – Ты не умеешь готовить, мамочка.
За кухонным столом расслаблялась Флёр, попивая свой утренний кофе, и происходящее её очень забавляло. Она лениво облокотилась на спинку стула, наблюдая за происходящим, словно это было частное представление, устроенное специально для того, чтобы развлечь её.
Колетт порывисто повернулась к Флёр, сложив вместе маленькие ручки.
– Maman[1]. Скажи ей. Скажи мамочке правду.
Флёр сделала мучительно медленный глоток кофе, прежде чем ответить, в её голубых глазах мелькнул озорной огонёк:
– Ну, chérie[2], я…
– ПОДОЖДИ, НЕТ! – перебила её Гермиона, размахивая кухонной лопаткой. – Не поощряй это.
Она снова обратила взгляд на дочь.
– Детка, я вчера приготовила завтрак, тебе он понравился, помнишь? – нежно сказала она.
Колетт торжественно кивнула.
– Да, мамочка. Но он был… – она сморщила нос, словно вспоминая что-то очень неприятное. – Не очень вкусным.
Гермиона ахнула.
Колетт забралась на стул, села, скрестив ноги, в совершенно расслабленной позе, словно собиралась прочитать лекцию о том, почему её мать была неудачницей в кулинарии.
– Мамочка, послушай, – начала она, сложив свои крошечные ручки на коленях. – Я люблю тебя очень сильно.
– Хо… рошо, – произнесла Гермиона, удивленно моргая.
– Но, – Колетт сделала глубокий, многозначительный вдох. – Иногда… любовь – значит говорить друг другу правду. Ты учила меня этому.
Флёр издала звук, нечто среднее между фырканьем и громким хихиканьем.
Гермиона прижала пальцы к вискам.
– Колетт. Что такого плохого было в моём завтраке?
Колетт состроила гримасу.
– Он был… печальный.
От изумления глаза Гермионы полезли на лоб.
– ПЕЧАЛЬНЫЙ? Яйца не могут быть печальными!
– Но они были, – Колетт серьёзно кивнула, отчего её кудряшки качнулись. – Они были очень, очень грустными. И не вкусными.
Гермиона повернулась к Флёр, которая беззвучно смеялась в свой кофе, пытаясь сдержаться, но у неё это совершенно не получалось.
– Ты это слышишь?
Флёр только пожала плечами, сделав ещё один отвратительно медленный глоток.
– Если честно… она права.
– Надо мной издеваются в моём собственном доме! – возмутилась Гермиона.
Колетт издала тихий, полный разочарования вздох, на который способны только маленькие дети.
– Мамочка, ты хороша во многих вещах, – она похлопала Гермиону по колену, и её слова прозвучали крайне снисходительно из уст человека, который всё ещё затруднялся самостоятельно надеть обувь. – Но готовка не входит в их число.
Гермиона широко раскрыла рот.
– Солнышко, пожалуйста, не говори так.
Колетт лишь покачала головой, глядя на Гермиону так, как смотрят на особенно медлительного щенка.
– Maman – шеф-повар, – мудро заметила она. – Ты… – она замолчала, подбирая слова, а затем оживилась. – Помощница.
Флёр чуть не поперхнулась кофе.
– Я не помощница! – возмутилась Гермиона, всплеснув руками.
Глаза Колетт расширились от ужаса, и она повернулась к Флёр, и голосом, полным отчаяния, проговорила:
– Maman, убеди её быть помощницей, она испортит еду!
– Ох, mon cœur[3], – вздохнула Флёр, качая головой, словно эта новость её искренне опустошила, – она просто не понимает.
– Это так печально, – прошептала Колетт, прижав руки к своей маленькой груди.
Гермиона застонала, проводя руками по лицу.
– Я сыграла свадьбу с одной из вас. Я определённо не подписывалась на крошечную копию.
Флёр мило улыбнулась и потянулась к Гермионе, чтобы быстро поцеловать её.
– Ах, но ты всё равно нас любишь.
– Я люблю тебя, мамочка! – сказала Колетт, лучезарно улыбнувшись ей.
– Я тоже тебя люблю, детка, – вздохнула Гермиона, уже немного тая.
Колетт подняла руки – универсальный детский жест, означающий: «возьми меня на ручки», – и её пухлые пальчики выжидающе зашевелились:
– Вверх, вверх, вверх!
Гермиона колебалась лишь секунду, прежде чем подхватить её на руки и поцеловать в пухлую щёчку. Колетт тут же обняла Гермиону за шею своими крошечными ручками и уткнулась носом в её плечо.
– Всё хорошо, мамочка, – успокаивающе прошептала она сейчас уже мягким, сонным голоском. – Тебе не нужно готовить. Можешь просто обнимать меня.
Флёр ухмыльнулась, проведя рукой по спине Гермионы.
– Видишь? Отличный компромисс.
Гермиона глубоко вздохнула, крепче обнимая Колетт, когда малышка крепче прижалась к ней.
– Я обречена.
Флёр и Колетт дали друг другу пять за спиной Гермионы.
Да. Она была совершенно безнадёжна.
[1] Мама (фр.)
[2] Дорогая (фр.)
[3] Душа моя (фр.)