Work Text:
Автоматические двери с шипением разъезжаются в стороны, когда Илья со сгорбленными в поражении плечами входит в больницу Святой Екатерины. Даже оказавшись внутри, он не снимает низко надвинутого на голову капюшона толстовки. Люминесцентные лампы освещают коридор, и картинка вокруг напоминает телевизионные помехи. Он прижимает ладонь к груди, как будто может физически загнать чувство вины обратно, как будто острое беспокойство можно сгладить давлением. Он уже раз двадцать отрепетировал, как будет спрашивать номер палаты Шейна, пока шёл от парковки к раздвижным дверям, и каждый вариант разваливался у него во рту, как мокрая салфетка, хотя этих вариантов никто ещё даже не слышал.
В регистратуре сидит пожилая женщина с седыми кудрями и в прямоугольных очках, из-за которых её глаза кажутся большими и добрыми. Когда он подходит, она печатает что-то, быстро стуча пальцами по клавиатуре. Илья стоит перед ней целых пять секунд; в горле пересохло, в голове пусто. Наконец он откашливается один раз, второй. Звук получается сдавленным.
— Здравствуйте, — говорит он, растягивая слово из-за своего акцента. — Мне нужно... увидеть… э-э... — Он хмурится и потирает переносицу, подбирая слова. — Парня. Человека. Друга. — Он морщится. — Пострадавший друг. Холландер. Шейн.
Она поднимает брови, но улыбается.
— Вы пришли навестить пациента?
— Да, — говорит он, благодарный за подсказку. — Точно. За этим. Пожалуйста.
— Имя?
Он в замешательстве переминается с ноги на ногу.
— Имя. Его зовут Шейн Холландер. Ну знаете, двадцать четвёртый номер? Хоккей? — Он изображает, как бьёт клюшкой по шайбе, рассекая воздух рукой и издавая странный шипящий звук.
Женщина сдерживает смех.
— Нет, дорогой, твоё имя.
— О, — говорит он и хлопает себя по груди. — Илья Р-розанов. — Он пытается произнести это медленно, но у него всё равно получается какое-то рычание. — Давайте по буквам: Р – О – З…
Она останавливает его жестом.
— Ты в его списке. — Она роется в бумагах, затем смотрит на экран компьютера. — Он в четыреста седьмой, на четвёртом этаже. Лифты слева от тебя.
— Четыре. Ноль. Семь, — повторяет Илья, проговаривая каждую цифру. — Четвертый этаж. Лифт. — Он энергично кивает. Ему надо заткнуться, но он продолжает говорить. — Спасибо. Вы очень… любезны. Полезны.
— Не за что, — говорит она, и он замечает, как в уголке её рта дёргается мышца — возможно, она сдерживает смех. — Приятного визита.
Он уже собирается уходить, но потом разворачивается, потому что ему нужно убедиться, что она осознаёт всю серьёзность ситуации, что он не просто случайный прохожий, забредший к травмированному звёздному игроку.
— У него сотрясение мозга, — торжественно заявляет он, погрозив пальцем. — Так что, пожалуйста, береги его голову.
Она моргает, глядя на него.
— Мы в больнице, дорогой.
— Да, — он морщится от досады. — Простите. Я просто... ладно. — Он отворачивается, чуть не врезавшись в каталку. — Я спокоен, — бормочет он по-русски, хотя это далеко от истины.
Поездка на лифте кажется бесконечной, каждый этаж — лишнее время, чтобы подумать о случившемся. Марло врезается плечом в ключицу Шейна. Тело Шейна отбросило назад, шлем под опасным углом ударился об лёд. Шейн упал и не поднялся, как это бывает обычно. Илья даже не был на льду, он как раз перепрыгивал через борт, чтобы выйти на замену, когда произошло столкновение, но эта картина всё равно запечатлелась в его памяти: неподвижный Шейн, бегущие к нему тренеры, весь стадион словно затаил дыхание.
Мысль, что он мог как-то это предотвратить, такая нелепая. Это бессмысленно. Марло целился в шайбу, но удар пошёл не по плану. И всё же эта мысль не даёт ему покоя. Если бы он выпрыгнул раньше. Если бы он крикнул. Если бы он увидел, что Марло набирает скорость. Если, если, если.
На четвёртом этаже тише, коридоры уже и выкрашены в странный пастельно-зелёный цвет, как в детской для ребёнка, пол которого пока неизвестен. Он чувствует себя до нелепости громоздким, когда идёт по этому тихому коридору, и с каждым шагом его беспокойство всё нарастает и нарастает. На небольших серебристых прямоугольных табличках рядом с дверьми указано: 401, 403. Дойдя до 407, он останавливается, сердце бешено колотится в груди.
Он делает вдох, пытаясь успокоиться, но грудную клетку сдавливает. Он потирает затылок, разминая большим пальцем напряжённый нервный узел, сформировавшийся с тех пор, как завыли сирены скорой помощи. Дверь закрыта. Он тянется к ручке, колеблется и опускает руку. Пробует снова. Он гадает, проснулся ли Шейн, хочет ли он его видеть, не сделает ли он своим присутствием только хуже. Он подумывает развернуться и уйти. Но ему приходит в голову, какое разочарование отразится на лице Шейна, когда тот узнает, что он не пришёл.
Ещё один вдох, на этот раз едва заметный. Он сжимает пальцы на ручке и толкает дверь.
В палате светло, солнце пробивается сквозь полуоткрытые жалюзи. Шейн сидит, откинувшись на подушки, его волосы смешно торчат во все стороны, словно он только что вышел из небольшого ласкового торнадо. Его правая рука в гипсе. Левой он энергично размахивает, разговаривая с медсестрой, которая поправляет капельницу у кровати. Он хихикает. По-настоящему хихикает. Высокий, заразительный и совершенно неуместный звук для человека с переломом ключицы и сотрясением мозга.
— Клянусь, — говорит он, произнося это так, словно даёт торжественную клятву, — если ты уйдёшь, я вызову полицию. Я скажу им, что ты меня бросила. Тебя арестуют.
Медсестра, женщина с заплетёнными в косы волосами и терпеливой улыбкой, качает головой.
— Я так не думаю.
— Ты не зна-аешь, — напевает Шейн. — Ты не знаешь, какой я влиятельный человек.
Илья пытается незаметно откашляться, но получается похоже на рычание. Шейн резко оборачивается, и в тот момент, когда его взгляд падает на фигуру Ильи, его глаза загораются.
— Илья-а-а, — воркует он, растягивая слоги, как тёплую карамельную патоку, и его лицо озаряется улыбкой до ушей. — Посмотри на себя. Посмотри на свое лицо. — Он машет здоровой рукой в сторону груди Ильи, словно вручает ему награду. — У тебя есть лицо.
Напряжение, пронизывающее спину Ильи, постепенно спадает. Губы расслабляются, плечи опускаются. Он беспомощен перед этим изменением, перед тем как голос Шейна обволакивает его имя в такой милой и дурашливой манере, словно произносить его — одно удовольствие. Наверное, Илье должно быть неловко, потому что медсестра наблюдает за этой сценой с понимающей ухмылкой, но ему всё равно. Он заходит в палату, его как магнитом тянет к кровати, словно любовь и есть гравитация.
— Привет, — говорит он слишком тихо для своего роста и неловко машет рукой. — Как дела? — Вопрос нелепый. Рука Шейна в гипсе, на челюсти синяк, а движения расслаблены, как это бывает только под действием наркотиков. И всё же Илья задаёт этот вопрос, потому что не знает, что ещё сказать. Потому что он хочет услышать ответ из уст Шейна.
— Отлично! — щебечет Шейн. — Фантастически. Лучше и быть не может. — Он хлопает по кровати свободной рукой. — Так удобно. У Хизер самые мягкие одеяла. Вот, потрогай. — Он хватает одеяло и пытается протянуть его Илье, но в итоге лишь запутывается пальцами в уголке.
Медсестра — судя по всему, Хизер — усмехается.
— С тобой сегодня непросто, — говорит она Шейну, а затем заговорщически подмигивает Илье. — Ты за главного в ночную смену?
— Вы уходите? — спрашивает Илья. Ему не нравится, как это звучит. Слишком официально. Слишком резко. Он пытается синхронно переводить с русского на английский, и в результате получается набор отрывистых фраз.
— Ненадолго, — отвечает Хизер. — Присмотришь за ним, чтобы он не наделал глупостей?
Илья сглатывает.
— Постараюсь не выпускать его из постели. — Он тут же морщится. — Из постели. Не выпускать. Какое там правильное слово. — У него краснеют уши. Он пытается подобрать правильные слова, но не может. Он решает не заморачиваться на правильности. — Я за ним наблюдаю. Я его держу. Всё хорошо.
Хизер фыркает.
— Необязательно держать его в заложниках, но приятно знать, что у тебя есть план. — Она хлопает Шейна по ноге. — Веди себя прилично. Дай знать своему другу, если тебе что-нибудь понадобится. Не дёргай перевязь и не прыгай.
Шейн дуется, выпятив нижнюю губу.
— А ты не можешь остаться? Мы говорили о птицах.
— И о копах, — напоминает ему Хизер.
— Я могу делать несколько дел одновременно.
— Ну, может, в обычный день ты и мог бы сосредоточиться минут на десять, но сегодня в тебя влили столько лекарств, что хватило бы вырубить лошадь.
— Я и есть лошадь, — гордо заявляет Шейн.
Хизер смотрит на Илью таким взглядом, который говорит, что ей не впервой иметь дело с профессиональными спортсменами.
— Присмотри за ним. Думаю, ему не стоит заниматься гимнастикой.
— Не думаю, что он занимается гимнастикой, — невозмутимо бормочет Илья, и Шейн снова начинает хихикать, а потом сдавленно охает, когда смех отдаётся болью в рёбрах.
— Видишь? — говорит Хизер. — Слишком резкие движения причиняют боль.
— Я и забыл, — печально говорит Шейн. — Боль — это отстой.
Хизер в последний раз кивает Илье.
— Вот тут кнопка вызова персонала, если тебе что-нибудь понадобится. Прием лекарств у него строго по расписанию, так что не позволяй ему выпросить у тебя что-то дополнительно.
Илья удивлённо вскидывает брови, потому что он бы точно дал Шейну всё, что бы тот ни попросил.
— Понял, — говорит он, и это больше похоже на «по-нял» с акцентом на «л».
Она делает шаг к двери, и Шейн протягивает левую руку, слабо пытаясь схватить её за рукав.
— Не уходи, — умоляет он. — Я вызову полицию. Я серьёзно. Ты бросаешь национальное достояние.
— Ты канадец, — дразнит она его.
— Я из международной сборной. — Он прищуривается. — Не стоит недооценивать моё влияние.
Хизер смеётся и сжимает пальцы ног Шейна, спрятанные под одеялом.
— Я вернусь. Постарайся не свести его с ума до моего возвращения. — Она кивает в сторону Ильи. — А ты наслаждайся этим Восточным Ветром.
— Слышал это? — ахает Шейн, широко раскрыв глаза, как только она выходит из палаты. — Она знает, что я — лошадь. — Затем он поворачивается к Илье, и его взгляд сияет, как огни на стадионе. Он смотрит на него секунду, вторую, а затем снова начинает хихикать. — Ты здесь.
— Я здесь, — говорит Илья.
Он чувствует, как на его губах появляется беспомощная и любящая улыбка. Он придвигает стул для посетителей ближе к кровати и садится; сиденье скрипит и стонет под его весом. Его колени автоматически подтягиваются к Шейну, словно стрелка компаса, указывающая на север. Он опирается локтями на край кровати и чувствует дрожь в руках — остатки адреналина всё ещё бурлят в нём.
Шейн смотрит на него так, словно видит перед собой самое смешное, что только можно себе представить. Он прижимает ладонь к губам, чтобы сдержать смех, но у него не получается, и он хихикает, прежде чем расхохотаться, дрожа всем телом.
— Что? — озадаченно спрашивает Илья.
— Ты т-такой с-серьёзный, — говорит Шейн, задыхаясь от смеха. — Как будто кто-то сказал тебе, что это тест. Никаких тестов, Илья. Чисто вайбы.
— Никаких вайбов, — невозмутимо отвечает Илья, но внутри у него теплеет. Он изучает лицо Шейна, россыпь веснушек, которые видны только вблизи, и полуприкрытые глаза, потому что его клонит в сон от лекарств. Себе он говорит, что просто ищет признаки боли или отёка. Но это отмазка; на самом деле он жаждет запомнить каждую чёрточку.
— Итак, — внезапно говорит Шейн, обводя взглядом палату. — Я подружился с растением в коридоре. С большим зелёным парнем. Я назвал его Гарольдом. Гарольд меня слушает.
— Гарольд — растение, — повторяет Илья.
— Ага. Он не перебивает. В отличие от некоторых лошадей.
— Я не лошадь.
— Каждый может стать лошадью, если хорошенько постарается, — глубокомысленно замечает Шейн.
Илья не может сдержать смеха: прерывистого, удивлённого, но искреннего.
— Что-то я сомневаюсь.
— А ты не сомневайся во мне. Я сейчас очень умный. — Шейн яростно жестикулирует, а затем морщится, когда его перевязь смещается. — Ай-ай. Ладно, это отстой.
— Не двигайся. — Его голос резкий из-за беспокойства. Он наклоняется вперёд и кладёт свою руку поверх левой руки Шейна, чтобы тот не двигался. Его ладонь накрывает руку Шейна, пальцы смыкаются. — Доктор сказала, не двигаться.
— Это скучно. — Шейн надувает губы, как мультяшный персонаж. — Я хочу подвигаться. Хочу выйти на улицу, посмотреть на птиц. Там кардинал. Он был прямо там. — Он тычет пальцем в окно, но с координацией у него проблемы, поэтому палец дрожит в воздухе. — Ярко-красный чувак. Он меня разглядывал.
— Птица разглядывала тебя, — повторяет Илья.
— Да. Все считают меня симпатичным. Даже кардинал. Я неотразим. — Он мечтательно вздыхает. — Как думаешь, персонал больницы считает меня симпатичным?
— Да, — отвечает Илья не колеблясь ни секунды. И тут же краснеет. — Они все считают тебя весьма… очаровательным. Они доверяют мне присматривать за тобой. — Звучит, будто он хвастается.
Глаза Шейна расширяются в притворном ужасе.
— Тебя? Присматривать за мной? Это кошмарная идея. Ты позволяешь мне делать всякие гадости. — Он умоляюще протягивает левую руку и принимается клянчить:
— Можно мне встать? Ну пажа-а-алуйста?
— Нет.
— Почему-у-у? — тянет он.
— У тебя сломана кость.
— Ну и что? Бывало и хуже. — Он резко откидывается назад и вскрикивает от боли в ключице. — Ай. Ладно, может, и не хуже. Но, скажем так, ненамного хуже. Дай мне встать. Я хочу тебе кое-что показать.
— Нет.
Он смотрит на Илью, его нижняя губа предательски дрожит.
— Ты меня больше не любишь?
Эти слова бьют наотмашь. Илья с трудом сдерживается, чтобы не выпалить «неправда», но понимает, что в Шейне говорит лекарство, что тот просто заигрался. И всё же в глубине души Илья вздрагивает, потому что даже шутка о том, что он больше не любит Шейна, подразумевает обратное. И, возможно, так оно и есть. Возможно, именно поэтому он здесь: голос дрожит, в груди ноет, а в животе пустота от раскаяния.
— Я… — выдыхает он. — Лежи с-смирно, — он запинается, не в силах договорить.
Шейн подозрительно прищуривается.
— Ты хотел сказать что-то ещё.
— Нет, не хотел. — Он проводит рукой по лицу. — Ты сводишь меня с ума.
— Я очарователен, — поправляет его Шейн. — Скажи это.
— Ты очарователен, — бормочет Илья.
Шейн сияет.
— Видишь? Все так думают. — Он снова переводит взгляд на окно. — Может, он вернётся. Гарольд скучает по нему. — Он опускает взгляд на перевязь, поглаживая ткань пальцами. — Я хочу его потрогать.
— Растение? — спрашивает Илья.
— Да. — Шейн поворачивается к краю кровати, его ноги едва заметно двигаются, как будто он собирается встать. — Я всего лишь поздороваюсь. Буквально две секунды.
Илья протягивает руку и крепко сжимает бедро Шейна, удерживая его на месте.
— Нет, — говорит он тоном, не допускающим возражений.
— Ты просто хочешь запереть меня здесь, — дуется Шейн. — Ты злюка.
— Может быть.
— Ты улыбаешься, — обвиняет Шейн.
— Нет. — Ничего подобного. Хотя, может, и правда. Илья сам не знает, всё размывается под теплотой нелепого комментария Шейна.
Тот откидывается на подушки и фыркает.
— Ладно. Будь злюкой. — Он скрещивает здоровую руку с больной на груди, и даже это движение напоминает дующегося малыша. Эффект пропадает, когда через пять секунд он снова начинает хихикать. — Я шучу, — говорит он. — Ты не злюка. Ты милый. У тебя мягкие руки. Большие, но мягкие. — Он сжимает пальцы Ильи. — Почему у тебя такие мягкие руки? Ты же постоянно дерёшься.
Илья стонет и на мгновение прижимается лбом к краю матраса.
— Ты меня изматываешь, — бормочет он, но его голос звучит нежно, даже благоговейно, и в нём слышится улыбка.
Они сидят так несколько минут: Илья следит за Шейном, как ястреб, а тот наслаждается вниманием и время от времени напевает какую-то незатейливую мелодию себе под нос. Шейн пытается расстегнуть больничный браслет; Илья отдёргивает его руку. Шейн тянется к кнопке вызова медсестры, чтобы попросить добавки пудинга; Илья перехватывает его руку. Шейн заявляет, что ему внезапно захотелось мороженого; Илья говорит ему, что он только что съел мороженое. Шейн выглядит так, будто время сыграло с ним злую шутку, и нудит о том, что всё несправедливо и что Илья его ненавидит. Илья угрожает позвонить его матери, если он не успокоится. Шейн в ужасе ахает и тут же затихает, бормоча что-то о том, что Илья ведёт нечестную игру.
Всего пять минут в попытках усмирить его, и Илья уже чувствует себя на год старше. Десять минут — и он чувствует себя стариком. Господи, и вот с таким Хизер приходится иметь дело каждый день? Она же занимается не только профессиональными спортсменами, но и обычными взрослыми пациентами, которые, судя по всему, впадают в детсадовский возраст под воздействием обезболивающих. И всё же где-то в глубине души он наслаждается этим хаосом, возможностью хоть в чём-то обеспечить безопасность Шейна — быть единственным человеком, которому позволено ругать его, успокаивать, смеяться над ним, любить его, не говоря об этом вслух.
В конце концов силы Шейна иссякают. Его веки тяжелеют, лекарства клонят его в сон. Он зевает так широко, что челюсть хрустит, а затем бормочет «мне скучно», как ребенок, который вот-вот заснет на заднем сиденье машины.
— Спи, — приказывает Илья.
— Не хочу-у, — Шейн протягивает руку и слабо тянет Илью за рукав. — Иди сюда.
— Нет.
— А если я знаю волшебное слово? Пожа-алуйста. — Он растягивает это слово так, как будто присыпает его сахаром, — оружие, которым он умело пользуется.
Илья качает головой.
— Кровать маленькая. Тебе больно. Я тебе ещё что-нибудь сломаю.
— Ты огромный. Ты меня защитишь. — Шейн похлопывает по пустому месту рядом с собой. — Давай.
Шейн продолжает похлопывать по матрасу, а сам уже прикрывает глаза, и его упрямство сменяется сонливостью и потребностью во внимании.
— Ну же, — бормочет он, — кровать достаточно большая. Ты можешь защитить меня от птичьей полиции.
Илья хрипло смеётся. Он бросает взгляд на дверь, как будто кто-то может ворваться и отругать их, но потом сдаётся и снимает обувь. Каркас кровати предупреждающе скрипит, но он не обращает на это внимания и осторожно растягивается на противоположной стороне, стараясь не задеть перевязь Шейна. Матрас прогибается, и выражение лица Шейна тут же меняется с угрюмого на радостное. Он переворачивается на бок, чтобы посмотреть на Илью.
— Привет, — шепчет он, едва касаясь носом щеки Ильи. — Ты действительно здесь. В моей постели. Романтика на больничной койке. Новый тренд.
— Это не романтика, — ворчит Илья, но его слова теряют смысл, когда он инстинктивно обнимает Шейна за талию и притягивает к себе. Он чувствует тепло его тела и его учащённое дыхание. Он чувствует запах шампуня и антисептика, а также слабый металлический привкус засохшей на марле крови. Он нежно гладит Шейна по волосам, пропуская пряди между пальцами, и тот прижимается к нему со вздохом, подозрительно похожим на мурлыканье.
— Ты такой тёплый, — бормочет Шейн, уткнувшись в шею Ильи. — Я повисну на тебе. Как коала. Только сексуальнее. — Он хихикает над собственной шуткой, а затем наклоняется, чтобы оставить лёгкие, почти невесомые поцелуи на подбородке Ильи, складывающиеся в мягкую пунктирную линию, пока у Ильи не перехватывает дыхание. — Чмок, — говорит Шейн с ухмылкой. — Чмок, чмок, чмок. — Он переходит от подбородка к щеке, опасно близко к губам, покачиваясь, как пьяный почтовый голубь.
— Осторожно, — предупреждает Илья, медленно проводя рукой по спине Шейна, чтобы удержать его.
— Почему? — голос Шейна понижается до шёпота, когда он касается губами уголка губ Ильи. — Собираешься меня остановить? Не думаю, что у тебя получится. Думаю, ты без ума от меня. — Он игриво и лениво покусывает подбородок Ильи, задевая кожу зубами. — Папочка.
Это слово вспыхивает, как искра на сухом трутнике. Илья напрягается, его рука рефлекторно сжимается на бедре Шейна.
— Что?
— Папочка, — повторяет Шейн тише, его дыхание щекочет ухо Ильи. Он хихикает, низко и сладко, его глаза блестят. — Ты оберегаешь меня.
У Ильи перехватывает дыхание. По спине пробегает такая волна жара, что он едва не сгибается пополам. Он зажмуривается, борясь с желанием перевернуть Шейна на спину и прижать к кровати.
— Шейн, — предупреждает он хриплым голосом.
— Мм? — Шейн притворяется невинным, его глаза широко раскрыты и сияют, когда он поднимает голову и смотрит на Илью сквозь ресницы. Затем он ёрзает, неосознанно двигая бёдрами, и игриво прикусывает Илье челюсть. — Ты меня слышал? — Ещё один укус, на этот раз за шею. — Папочка.
Рваный звук вырывается из горла Ильи. Свободной рукой он вцепляется в бедро Шейна, чтобы успокоить его.
— Ты должен остановиться, — хрипит он. — Ты травмирован.
Шейн мяукает, и звук получается до смешного высоким и жалобным, как у котёнка, который просит есть. Он трётся щекой о шею Ильи, целует её раз, другой.
— Тебе нравится, — шепчет он, снова хихикая и моргая. — У тебя краснеют уши, когда я это говорю. — Он поднимает голову и ухмыляется. — Они и сейчас красные.
— Потому что ты сводишь меня с ума, — рычит Илья.
— М-м-м. Папочка злится. — Голос Шейна снова становится растянуто-воркующим, но в нём слышится жар, ленивое соблазнение, замутнённое обезболивающими. Он снова ёрзает, за что получает ругательство на русском. — Ой. — Ещё один смешок. — Ты сказал плохое слово. Мне нравится, когда ты ругаешься.
Илья думает, что вот-вот взорвётся. Это внутренняя борьба: его тело требует схватить, поцеловать, поглотить; разум кричит, что Шейн ранен, у него сотрясение мозга и он под кайфом. Он сосредотачивается на дыхании. Он считает на русском от десяти в обратном порядке, а затем снова. Он старается, чтобы его прикосновения оставались нежными, поглаживая Шейна по спине успокаивающими круговыми движениями, пока, к счастью, тот не перестаёт беспокойно ёрзать и лекарство не погружает его обратно в сонное состояние.
— Ты т-такой… тёплый, — бормочет Шейн, и его язык уже слегка заплетается. Он полностью прислоняется к груди Ильи, уткнувшись носом ему под подбородок и касаясь ресницами его щеки. Он вдыхает и выдыхает, издавая тихий счастливый вздох. — Ты мне нравишься. От тебя приятно пахнет.
— От меня пахнет больничным мылом, — говорит Илья, но Шейн прикладывает палец к его губам, а затем медленно целует в уголок рта.
— М-м-м. Мыльный папочка. — Он хихикает, а затем зевает. — Не уходи.
— Не уйду, — клянётся Илья. Это простая истина, которую он может произнести без оговорок.
Наступает тишина. На заднем плане тихо пищат мониторы, из-за закрытой двери доносится приглушённый шум коридора. Илья запускает руку в волосы Шейна, откидывает их со лба, проводит по прядям, запоминая текстуру. Шейн что-то невнятно мычит, полусонный, и прижимается к Илье, словно его грудь — единственная безопасная гавань для него.
Тишина длится достаточно долго, чтобы мысли Ильи унеслись куда-то далеко. Чувство вины возвращается, просачиваясь сквозь спокойствие, как чернила, проступающие на ткани. Он не может перестать видеть это: Марло несётся по флангу, Шейн поднимает клюшку, чтобы перехватить шайбу, инерция несёт их обоих, их тела сталкиваются, раздаётся ужасающий стук — это голова Шейна ударяется об лёд. Если бы Илья закричал. Если бы он перепрыгнул через борт на секунду раньше. Если бы он только...
— Марло чувствует себя ужасно, — выпаливает он хриплым голосом. Он даже не уверен, что Шейн достаточно в сознании, чтобы понять его слова, но они всё равно вырываются. — Он не хотел причинять тебе боль.
Шейн не открывает глаз, но его губы шевелятся.
— Я знаю, — шепчет он. Его голос словно доносится из-под толщи воды. Но он слушает.
— Я должен был... — у Ильи перехватывает дыхание. Он сглатывает и пытается снова. — Я должен был заметить тебя там. Я видел, как он приближался. Я должен был закричать. Я должен был... встать между вами. Я должен был... — он замолкает, стиснув челюсти. Он говорит бессвязно. Чувство вины имеет металлический привкус и не даёт ему покоя.
Шейн какое-то время изучает его, и серьёзность его взгляда не вяжется с затуманенным от лекарств сознанием. Затем он тихо хихикает и наклоняется, чтобы медленно и нежно поцеловать Илью в губы.
— Ты не виноват, — бормочет он, прижимаясь к его губам. — Ты ничего не мог сделать. Прекращай переживать. Со мной всё в порядке. — Он отстраняется, чтобы посмотреть Илье в глаза. — Или будет в порядке.
— Ты не в порядке, — автоматически возражает Илья, потому что перевязь, капельница и туман в голове говорят об обратном.
Шейн закатывает глаза и с раздражением прижимается лбом к щеке Ильи.
— Ладно. Я не в порядке. — Его губы снова скользят по шее Ильи. — Но ты можешь загладить свою вину.
Илья выгибает бровь, и скептицизм в его взгляде сменяется невольным интересом.
— Как?
Улыбка Шейна становится кошачьей, медленной и озорной. Он поднимает голову, его взгляд смягчается, а уголки губ приподнимаются.
— Может, поцелуем? — спрашивает он едва слышным шёпотом, в котором смешались невинность и тоска.
Илья коротко смеётся, не в силах сдержать нежность и раздражение, которые нарастают в его груди.
— Ты невозможен.
— Пожалуйста. — Шейн лениво и с надеждой улыбается.
Он выглядит одновременно беспомощным и бесстрашным: травмированным, но всё ещё пытающимся очаровать, под лекарствами, но при этом самим собой, мягким снаружи, но решительным там, где это важно. Илья знает, что должен сопротивляться, должен напомнить Шейну о сотрясении мозга, о необходимости отдыха и приличиях. Вместо этого он обхватывает его щёку своей широкой ладонью и проводит большим пальцем по скуле, выдыхая:
— Ладно.
Он наклоняет голову и медленно, аккуратно целует Шейна в губы. Поцелуй нежный, осторожный, скорее встреча губ, чем столкновение, но в нём чувствуется всё сдерживаемое беспокойство, привязанность и упрямая преданность, которые Илья испытывал с того момента, как Шейн упал на лёд.
Шейн вздыхает, напряжение покидает его тело, его пальцы слабо сжимают рубашку Ильи. Когда они отстраняются друг от друга, он упирается лбом в лоб Ильи, прикрывает глаза и довольно улыбается.
— Видишь? — шепчет он. — Уже лучше.