Chapter Text
День, когда брата выписали из больницы, выдался теплым и солнечным, слишком теплым для начала января. Сугуру ждал его у дверей, стоял в этой своей форме колледжа, и не знал, что сказать при встрече. Брат вышел, сжимая в руках пакет с вещами, и остановился напротив, криво улыбаясь. Его волосы были побриты и успели отрасти только на пару-тройку миллиметров так, что белую кожу черепа теперь покрывало будто бы гало из темных волос.
- Ты встречал рассвет на Новый год? – спросил он, и Сугуру вздрогнул.
- Нет, - он закашлялся, - Нет, не встречал.
- И я нет. Лежал в больнице, как видишь, - брат развел руками и улыбнулся краем рта. Сугуру улыбнулся в ответ.
- Привет, - все-таки сказал он и потянулся неловко обнять брата, - я скучал по тебе очень сильно. Без тебе Сатору окончательно заел мне мозг.
За два дня до Рождества Каори и Кендзяку попали в автомобильную аварию. Было темно и шел липкий, тяжелый снег, покрывавший вязкой жижей лобовое стекло за пару секунд. Они влетели в отбойник на повороте даже не снижая скорости, по крайней мере ощущение складывалось именно такое. Машина смялась, как консервная банка, и брызнула на снег металлическими ошметками, а Каори не повезло. Когда приехала скорая, то она была уже давно и прочно мертва, мертва и холодела на снегу, покрытая кровью и сажей. Её голова была вмята, разбита, раскурочена почти так же, как это произошло с автомобилем. Кендзяку, сидевший на заднем сидении, лежал там же, его лицо заливала кровь, но в отличии от сестры, снег, покрывавший его, тут же таяла, не в силах спрятать жизнь. После оказалось, что и рана его не на столько серьезная, как была у сестры. Он сидел позади и был пристегнут, вот и всё чудесное спасение. Взорвавшееся от удара стекло рассекло ему кожу до кости от виска через весь лоб, у него была сломана рука, а в себя он приходил почти неделю, то открывая глаза на пару минут, то падая обратно в пустоту обморочного больничного сна. Сестра уже никогда не пришла в себя.
Забрав брата из больницы, Сугуру никак не мог решить, куда им ехать. Разумом он понимал, что стоит поехать к родителям, Кендзяку стоит отлежаться дома, или хотя бы показать им, что их сын жив и относительно в порядке. Но вместо того, чтоб идти в сторону станции, Сугуру остановился на середине тротуара, пошарил в сумке, которую нес на плече, и выудил оттуда шапку.
- На, - он протянул ее брату. – А то застудишь свой лысый череп.
Кендзяку покрутил шапку в руках и все-таки надел её, превратившись в совсем уж уморительное существо – его бледное похудевшее лицо терялось под этой дурацкой шапкой и только глаза, фиолетовые, как и у самого Сугуру, смотрели тяжело, холодно и устало.
- Скажи, пожалуйста, - спросил брат. – Каори ведь нельзя было спасти?
Сугуру замотал головой и снова потянулся, чтоб обнять брата, но тот отошел назад. Буквально на сантиметр, но и его хватило, чтоб Сугуру отпрянул и спрятал руки в карманы. Брат кивнул и внезапно опустился на корточки, закрыв руками лицо, но просидел так всего мгновение, чтобы потом встать и сказать:
- Давай поедем в колледж. Не хочу домой.
Сугуру его понял.
Пока они шли к станции, Кендзяку молчал, а Сугуру говорил. Ему была непривычна роль болтливого друга, даже в их тандеме с братом говорил обычно Кендзяку, а он сам либо отвечал на его вопросы, либо задавал свои. Ему нравилось, что брату для конструктивной беседы собеседник в целом не был нужен, но Сугуру он слушал и готов был даже передавать ведущую роль в беседе ему.
На станции они купили горячий кофе в банке из автомата и уселись ждать на скамейке. Кендзяку открыл свой кофе и посмотрел внутрь банки долгим взглядом человека, забывшего, что с таким делать.
- Его пьют, - пихнул его плечом Сугуру. Брат хмыкнул.
- Я знаю. В больнице так грустно кормят, ты бы видел. Постараюсь больше туда не попадать.
— Это не было твоим желанием, знаешь ли.
Брат посмотрел на него, прищурившись, и пожал плечами. Потом отпил кофе.
- Скажи. Каори уже кремировали? – спросил он внезапно. Сугуру отвернулся и сгорбился.
- Да, - ответил он, и почувствовал, как брат кладет ему руку на спину.
Подъехала электричка, ветер взметнул мелкий мусор, выгреб его из-под скамейки и кинул под ноги выходящим из вагона людям. Сугуру метнулся занять им два места, но на них никто и не посягал. Вагон был полупустой, холодный и подсвеченный будто изнутри голубым металлическим светом зимнего солнца, отражающегося от поручней и стен.
Когда они тронулись, Кендзяку повернулся к Сугуру и преодолевая судорогу, сводившую его лицо спросил:
- Почему они не дождались, пока я выйду из больницы? Это ведь была моя сестра.
Сугуру вздрогнул, ему показалось было, что брату плохо, что что-то с его головой, но потом он вдруг понял – брат никак не может заплакать.
- Я не знаю. Джин хотел подождать, но родители настояли. Сказали, благоприятный день, и всё такое. Джин им уступил, ты знаешь, с ними бывает сложно спорить.
«Особенно в таких вопросах,» - хотел сказать он, но промолчал, это и так было понятно. Вместо этого он открыл телефон, и написал Сатору, что они скоро приедут на ближайшую к колледжу станцию и их оттуда надо забрать. «Ок.» - ответил Сатору. И это было приятно.
- Можно я полежу у тебя на плече? – спросил брат, Сугуру кивнул, и дальше они ехали в тишине, чувствуя тепло друг друга даже через слои зимней одежды.
Первое, что сказал Сатору, ожидавший их на станции, было комментарием по поводу прически Кендзяку.
- О небеса, о преисподние, - хмыкнул он, увидев, как Кендзяку надевает обратно шапку, которую снял, пригревшись в вагоне, - теперь вас слишком легко различать. Один нормальный, второй – лысая черепушка. Может будешь носить косынку?
Брат показал Сатору неприличный жест. На том и порешили. Служебная машина ждала их на остановке, из ее багажника Сатору вытащил пакет с какими-то булками и всучил его Кендзяку, тот взял пакет почти машинально и замер на месте, буквально на секунду, но Сугуру и это заметил. Потом Сатору дернул их обоих на сидения, сам уселся спереди и повелел ехать. И они поехали.
- Всё нормально? – спросил Сугуру брата. Тот пожал плечами и запустил руку в кулёк с горячей выпечкой.
- Булку возьми, - он вытащил какой-то пакетик и протянул брату. В пакетике оказалась маньтоу с фасолью, которую Сугуру с удовольствием съел под вялый трёп Сатору об очереди в магазине на станции, в которой он провел целых пятнадцать минут, пока ждал их электричку.
- Годжо, - брат вздохнул, - съешь лучше сэндвич. Займи рот.
- Говорит мне человек, у которого на голове лысина, - хмыкнул Годжо, но сэндвич взял, что никак не помешало ему продолжить болтовню.
- Волосы у меня отрастут, а ты более выносимым вряд ли станешь.
- Это мы еще посмотрим. Вдруг они у тебя отвалились навсегда? И будет Сугуру красивый близнец, а ты, допустим, умный.
Сугуру не выдержал и хихикнул в ворот, что Годжо, услышав, воспринял как поддержку и продолжил развивать тему волос на голове Кендзяку, но тот уже отвернулся к окну и сидел так, прижимая еще теплый кулёк к груди и не обращая внимания на Сатору.
Эта зима была странной с самого начала. Кендзяку пропадал на миссиях вместе с младшими курсами, а потом пропадал и просто так, без особых причин. До аварии он начал проводить кучу времени вместе с Каори, с которой они никогда и не были особенно близки. Джин один раз позвонил Сугуру и спросил, почему тот не приходит к ним в гости вместе с братом, а он даже не нашелся, что сказать. Брат не звал его с собой, вот и весь сказ. Не то, чтобы Сугуру ревновал и всё такое, это не входило в его личностный функционал, просто ему было сложно понять, чем брат мог заниматься вместе с сестрой. Они всегда были такими разными, они, близнецы, и их старшая сестра. Она никогда не была для них кем-то вроде няньки или второй матери, не была даже подругой. Отстранённая красавица с холодной, чуть лисьей улыбкой она была гордостью семьи, прекрасной ученицей, состояла в школьном кружке фехтования и даже брала какие-то награды. В университете, куда она поступила на фармацевта по настоянию родителей, Каори училась тоже хорошо. А потом взяла и объявила родителям, что выходит замуж, бросает университет и съезжает от них к мужу. Сугуру и Кендзяку было тогда одиннадцать лет и они, если честно, не очень понимали сути конфликта. Родители и так часто ругались с Каори на тему того, что она не ищет себе парня у себя на медицинском факультете, а теперь ругались на неё видимо за то, что парня она таки нашла. Джин оказался хорошим. Они познакомились с ним прямо на свадьбе, но он сразу произвел на Сугуру приятное впечатление. Выше среднего ростом, коротковолосый, в очках, он смотрел из-под них добрыми глазами человека, который любит хорошо посмеяться. Сугуру поверил этому веселому взгляду и оказался прав.
Каори с Джином было хорошо, она и сама говорила об этом не раз. Он происходил из древней традиционной семьи и был младшим из двух сыновей близнецов главы этой семьи. Сугуру и Кендзяку это не могло не порадовать. Еще одни близнецы в семье, ну надо же. Джин выглядел ответственным и спокойным, Каори рядом с ним не превращалась в домашнюю жену, а становилась женщиной, которая наконец-то занимается тем, что ей хочется. Она обустраивала их квартиру, делила ремонт в детской и проходила интернет-курсы дизайна. Через два года после свадьбы Каори родила сына, которого назвали Юджи. «Надо же, какой он страшненький,» - прошептал Кендзяку на ухо брату, когда впервые увидел их новенького племянника, красного и складчатого.
А теперь сестра была мертва. И никто в этом не был виноват. Просто так получилось. Просто кому-то повезло, а кому-то нет, и, если честно, Сугуру очень боялся, что Кендзяку будет чувствовать себя именно тем, к кому удача повернулась лицом. Выжившим. Выжившим нечаянно и бессмысленно. Но брат молчал, а сам Сугуру не спрашивал.
Эта зима была странной с самого начала.
Когда они вернулись в общежитие, то Кендзяку сразу же пошел в свою комнату, всё еще прижимая к груди пакет с выпечкой.
- Эй, - окликнул его Сугуру. Брат замер. Они стояли так вечность, друг на против друга, отражаясь и не отражая, ставшие совсем разными за этот недолгий срок, пока брат лежал в больнице. Сугуру захотелось вдруг сильнее прежнего отыскать в Кендзяку себя, а в себе Кендзяку. Вот глаза, фиолетовые и узкие, раскосые лисьи глаза, вот тонкие брови, вот прямой нос, вот рот, но Сугуру пытался улыбнуться, а рот брата так и оставался прямой линией, закрытым подвесным мостом, границей. Колючей проволокой. Вот волосы. Но Сугуру с утра собрал свои на затылке в небрежный хвост, а брат так и не снял шапки. Все было разным. Зеркало разбилось, и Сугуру вспомнил, как лет в семь мечтал быть единственным ребенком, никогда не вставать утром напротив своего отражения и никогда не делиться с этим отражением бутербродами, игрушками и родителями.
- Ты что-то хочешь? – прервал тишину Кендзяку и протянул Сугуру пакет. – Будешь половину? Годжо накупил всякой фигни с расчетом на то, что в больнице меня не кормили вообще. Куда мне столько?
Сугуру замотал головой, мол, да ладно, это же тебе. Это всё тебе.
Кендзяку пожал плечами.
- Тогда я пошел. Хочу лечь. Голова болит.
.
- Чем займешься после колледжа? - спросил Сатору, когда они валялись в комнате Гето и ели чипсы. Это было круто. Прям так обыденно-круто. Каждый раз, когда они занимались чем-то, что постоянно делают обычные подростки, Сугуру ощущал щемящее чувство в груди. И с каждым годом оно делалось всё сильнее.
- Хочу остаться уже как препод, если честно, - он потянулся к последней пачке чипсов, но Сатору успел раньше и спрятал её себе под пузо.
- Фу. Ну ты и дед, конечно, - хохотнул Сатору. – Зачем это тебе?
Сугуру пожал плечами. Он и правда не знал. Только вот чем ближе был конец обучения, тем более тошно ему делалось. Эта бесконечная утренняя тошнота заставляла его вязнуть во времени, удлиняла дни и укорачивала ночи. Он никак не мог сформулировать, что именно ему нужно сделать, чтобы от неё избавиться, но что-то сделать было необходимо. Иногда ему казалось, что у него в животе появилась тонкая струна, гудевшая ежесекундно, и что все его проблемы, вся боль и тошнота исчезли бы в тот миг, когда он бы эту струну перерезал. Он знал, как это сделать, он знал, что струна эта поддастся простому ножу, но также знал, что никакой струны нет, а отрезать в себе получилось бы разве что голову.
- А ты чем займешься?
- Не знаю. Хочешь, останусь с тобой в колледже? Это будет как минимум смешно, а как максимум Ягу кондрашка хватит. Отличный план на жизнь, я считаю.
Мир магов был миром Годжо, а он, Гето, был в нем всего лишь гостем, который так хотел в этот мир себя вписать. Но реальность вокруг становилась темнее. Сугуру моргнул. Темнота исчезла, остался только Сатору.
Эта темнота была с ним рядом с тех самых пор, как он позволил Рико стать сосудом Тэнген. Они позволили, если быть уж совсем честным. После тех событий их с братом стали отправлять на задания раздельно, потому что уж очень сильно была видна разница между их техниками. Кендзяку врожденной техникой не обладал, предпочитая брать рукопашной и стратегией, но после того лета Годжо и Гето в нём перестали нуждаться. Они будто перестали нуждаться в ком бы то ни было. Иногда Сугуру думал о том, что это было правильно. Если тебе никто не нужен, то никто не умрет. Но он не мог так жить. Ему нужны были люди, и он сам хотел делать так, чтоб эти люди не умирали, не уходили. Не чувствовали бессилия, в конце концов.
Темнота снова перелилась через окно и попыталась затопить его, но Сугуру запустил пальцы под Сатору и схватил чипсы.
- Оставайся со мной. Будем с тобой самыми крутыми учителями в этом колледже.
- Самыми крутыми учителями в обоих колледжах! – ответил Сатору, хрюкнул от щекотки и наконец отдал чипсы.
Всё было нормально. Всё было нормально.
- Ты знаешь, откуда берутся проклятия?
- Из отрицательных эмоций.
Кендзяку смотрел на него из-под отросшей челки. За полгода, прошедшие после аварии, его рана зажила, а волосы начали закрывать уши, но шрам он почти не прятал, иногда даже будто специально откидывая часть волос назад. Ему было все равно. Видимо, ему было все равно.
- Из человеческих отрицательных эмоций, - Сугуру вздохнул и встал со стула.
Все любили таскаться в его комнату, если подразумевать под всем Сатору и брата. Так вот, все любили таскаться в его комнату, и сейчас Кендзяку именно это и делал. Он торчал в проеме двери, как сумрачный призрак, и жевал жвачку с очень хитрым лицом.
- Правильный ответ, - сказал он, но из дверного проема не вышел, только привалился к косяку посильнее. – но неполный.
- Да? – Сугуру сделал вид, что ему интересно, он знал, брат почувствует эту фальшь и отстанет. Но тот не отстал.
- Да. Только из человеческих отрицательных эмоций. Представляешь?
- Угу, представляю.
- Ты человек, Сугуру?
Он вздрогнул. Ты человек, Сугуру? Ты можешь называть себя человеком, Сугуру? Кого ты можешь называть человеком, Сугуру? Но, кажется, брат имел что-то другое. Что-то новое. Он подошел ближе и оперся на стену рядом с братом.
- Вчера был, а что?
- Нет, не был, - Кендзяку откинул волосы назад и улыбнулся. – Мы, маги, знаешь ли, не люди. Мы отличаемся от них проклятой энергией, а проклятья производят только те, кто ей не обладает.
- Правда? – на секунду Сугуру охрип, но за эту секунду тьма успела подобраться к нему настолько близко, что перехлестнулась морской волной через домашние тапочки. Хорошие тапочки, теплые и мягкие. Отличные тапочки.
- Я, что, буду врать ради прикола? За этим пожалуйста к Годжо.
Язвительность брата вытащила Сугуру из вязкой лужи темноты, он приподнял по очереди ноги, как бы отряхиваясь, и поднял взгляд.
- Зачем ты мне это говоришь? – спросил он со вздохом. Брат пожал плечами.
- Мне показалось, что это интересная информация, не думаешь?
- Я вообще не думаю, - хохотнул Сугуру невесело.
- Ну-ну.
Брат наконец отлип от косяка и шагнул в комнату.
- Можно я посижу у тебя?
- Как хочешь.
Кендзяку вытащил книжку с полки над кроватью наугад, и Сугуру понял, что тот безошибочно достал ту, которую он читал последней.
- Ах, как жизнерадостно миримся мы с вечной погибелью! – прочитал он вслух и замолчал. Сугуру не отреагировал. Он стоял так и смотрел, как на его кровати читает брат, стоял, пока не затекли ноги, а потом он сел все так же у стены и просидел так весь вечер. Кендзяку уснул у него на кровати, накрыв лицо книгой, но Сугуру показалось вдруг, что тот не спит, а притворяется, как они притворялись в детстве, чтоб родители отнесли их в кровать на руках или оставили спать на диване. Он хотел было уйти ночевать в комнату брата, но на пороге развернулся, чтобы лежать пол ночи вальтом на узкой кровати и слышать, как уже точно уснувший Кендзяку тихо и прерывисто дышит во сне.