Work Text:
… он улетит.
Такое с ним случается впервые, как будто бы мимолетно. Так падает лепесток с увядающего бутона, так ветер срывает пожелтевшую листву с крон деревьев. Так качается бабочка крылом, оставляя после себя сухую пыльцу.
Фаенон стоит под палящим солнцем, из-за которого приходится подслеповато щурится, сжимает в руках кажущийся тяжёлым меч и тяжело дышит. Тренировка выбивает из него силы всегда, но сегодня – особенно. Он без рубашки, весь в поту, мышцы скрипуче ноют, а день только-только приблизился к полудню. Голова неприятно пустая, в ней, однако, бьётся коротким списком дела: сходить к Аглае, прочитать конспект лекции Анаксы, поспорить с Мидеем... Сделать нужно многое, а сил уже нет.
Фаенон усмехается, стирает грязной ладонью капли пота, застилающие обзор, и в этот момент, когда глаза разъедает соленостью, видит в тени Мидея. Сердце поначалу радостно вздрагивает – то ли бьётся быстрее, то ли, наоборот, замирает – у них с Мидеем есть эта странная привычка выискивать друг друга где бы то ни было. Он делает шаг навстречу почти инстинктивно – вторая их привычка заключается в том, что они друг друга постоянно находят, – а на втором вдруг запинается. Неловко цепляет мыском ботинка неровность плаца, заваливается корпусом – да почти всем телом – вперёд, однако удерживается и – смотрит.
Не может оторвать взгляд.
В тени Мидей прячется не один. Сколько раз Фаенон видел его говорящим с кем-то – столько раз и сам Мидей заставал его в чьей-то компании. Это не странно, по крайней мере, не должно быть, но, Фаенон мотает головой, отгоняя наваждение – в этот раз... в этот раз все же есть что-то, что заставляет его остановиться. Заставляет чувствовать нерешительность, неуверенность, почти беспомощность.
Мидей заслоняет своим мощным, красивым телом кого-то, и – это странно и как-то... волнительно, словно он собирается сохранить в тайне этот маленький, ничего не значащий момент. Фаенон из любопытства подаётся вперёд, отклоняется немного влево, чтобы разглядеть, кого он там прячет от чужих взглядов, и видит край знакомого сиреневого платья.
На мгновение его затапливает волна горячего, почти обжигающего облегчения – это всего лишь Кастория, которая стоит, скромно опустив руки перед собой. Улыбка растекается по лицу сама собой, он моргает, а потом...
Потом Кастория осторожно берет Мидея за руку – и в это короткое мгновение, которое растягивается почему-то мучительно долго, перед тем, как, размякнув, упасть мёртвым на тёплую, сухую землю, Мидей сжимает её пальцы в ответ.
Фаенон задыхается. Дыхание перехватывает, он стоит долгую секунду – или, может, минуту? – не в силах сдвинуться с места. Он раньше не видел, как умирает Мидей – так быстро, словно вспышка, раз – и его лицо становится бледным, безжизненным, ровным, а рука безвольно остаётся в ладонях Кастории, которая с тайной нежностью ласково пробегается по ней невесомыми касаниями. Это отрезвляет, Фаенону хватает одного рывка прежде, чем он равняется с Касторией и смотрит, смотрит на их скрепленные руки.
Кастория дарит ему свой мягкий, полный печали взгляд, приветствуя:
– Лорд Фаенон.
Фаенон выдыхает резче, чем ему хочется:
– Кастория, что...
Кастория остаётся спокойной, только в глазах её появляется едва различимый страх. Она не боится его, понимает Фаенон быстро, они лишь боится того, что сделала. Это отрезвляет, совесть сдавливает солнечное сплетение, и он продолжает уже гораздо взвешеннее, пусть эмоции все ещё заставляют его голос звенеть в полуденном зное:
– Что происходит?
Кастория, наконец, отпускает руку Мидея, и Фаенон перехватывает запястье, проверяя пульс. Он знает, что ничего не услышит, но эта холодная пустота пугает, и приходится найти в себе все расстраченные за тренировку силы, чтобы перестать вжимать пальцы в молчащую вену до грубых синяков.
Кастория какое-то время молчит. Рядом с ней всегда по-особому спокойно – и ужасно холодно, настолько холодно, что это напоминает Фаенону дни, которые он провел в одиночестве после того, как Элизию стерли с лица земли. Так, наверное, и должна ощущаться смерть – и это правильно, неоспоримо и знакомо.
Но Мидей, неподвижно, почти нелепо лежащий сейчас на земле, до этого не раз испытавший на себе её объятия, совсем не создаёт ощущения правильности. Только дикой, животной – или детской, ещё невинной – паники.
Видеть Мидея рядом с Касторией неправильно.
Фаенон первый же и пугается этой мысли, отмахивается от неё, словно от проказы, наполняясь мерзким, почти липким отвращением.
– Не молчи, – просит он беспомощно.
– Мы должны извиниться перед лордом Фаеноном за то, что не сказали ему заранее, – виновато говорит она, отсупая на шаг. Дышать сразу становится легче, и Фаенон не может не винить себя за это. – Простите, лорд Фаенон, лорд Мидей лишь согласился удовлетворить мою прихоть.
– Прихоть? – переспрашивает он недоверчиво. – О чем ты?
Кастория нервно сжимает подол своего платья. Её ресницы в волнении – или же от стыда – трепещут, а бледная кожа, кажется, теряет пару тонов, становясь почти бледной.
– Прихоть... неверное слово, – всё же говорит она тихо, так, что голос почти теряется в шуме листвы. – Я просто... я... Простите, лорд Фаенон, наверное, это будет звучать эгоистично, но... хотя бы раз в жизни мне... мне так хотелось понять, какого это – касаться живого человека.
Фаенон не сразу понимает, что она имеет в виду. Сначала он обращает внимание на то, как под его пальцами – о, он все время сжимал запястье Мидея, хотя думал, что отпустил его уже как пару минут назад – едва-едва начинает биться жилка пульса. Сердце отзывается радостью, в груди зреет тёплый комок, который растекается по всему телу, расслабляя. Сразу приходит усталость, о которой уже успелось позабыть, но Фаенон держится и не падает перед Мидеем на колени только потому, что слова, сказанные Касторией, наконец-то доходят до него.
О.
Так вот оно что.
– Смерть не принимает лорда Мидея, – словно подтверждает его догадку Кастория, отходя ещё дальше, почти что вжимаясь с шершавый, тонкий ствол дерева. – И я... позволила себе дерзость...
Фаенон вздыхает, бросая быстрый взгляд на Мидея. Он, кажется, ещё не до конца пришёл в себя – возможно, несмотря на пульс, его душа до сих пор бродит по мрачному царству Танатос, и Фаенона раздражает не столько это, сколько то, что он не может точно определить, что с ним сейчас. Потом он улыбается, как умеет – и как сейчас может – Кастории – и благожелательно, без упрека, журит её:
– Кастория, это далеко не дерзость, прекрати. Всё в порядке: ты сама сказала, что наш Мидей не может умереть от твоего касания. Зная его, могу смело утверждать, что он первый предложил эту затею.
Кастория вдруг улыбается – она редко улыбается, но её улыбка всегда нежная, застенчивая, мимолетная, и это выбивает из коллеи. Кастория – красивая девушка, утонченная, ласковая, чуткая, похожая на поле, застланное мелкими, хрупкими цветами. Она сама как цветок, который вот-вот увянет – но в этом и заключается его прелесть. Мидей любил такие цветы больше всего, потому что в них заключалось это тонкое, неуловимое мгновение жизни. Тихая борьба, уже заранее проигранная, но от этого пробуждавшая жажду лишь больше.
Это открытие почему-то сушит рот и отдаётся дрожью в пальцах. Фаенон прикрывает глаза, потому что не может смотреть ни на Мидея, ни на Касторию, ни на себя.
– Лорд Фаенон прав, – между тем отвечает Кастория. – Я бесконечно благодарна лорду Мидею за то, что он согласился разделить со мной это мгновение.
Фаенон кивает, старается вернуть улыбку на лицо, но получается плохо. Вообще не получается, потому что Кастория вдруг становится тревожной и виноватой, и это абсолютно не то, причиной чего он хотел бы быть.
– Лорд Фаенон...
– Все в порядке, – повторяет он с небольшим нажимом и присаживается перед Мидеем на корточки. Думает, взвешивая, закидывает его руку себе на шею, свою же обвивает вокруг торса. Мидей прохладный в этот жаркий час, и он не знает, как чувствует себя из-за этого. – Я отнесу его в купальни или в комнату. Наверное, в комнату лучше, да?
Кастория едва заметно кивает, беспокойство все ещё острит её и так хрупкие, утонченные черты, и Фаенона обжигает стыдом от того, что он испытал к ней минутой ранее. Мимолетное чувство – крыло бабочки, лепесток цветка, пожелтевший лист, но оно отравляет так же, как дешёвый яд.
– Позаботьтесь о нём, – Кастория просит об этом почти шёпотом, не спеша выходить из тени, с которой, казалось, слилась, смешалась широким мазком кисти. Сейчас она как никогда похожа на Смерть – и пусть стоит она далеко, Фаенон ощущает её дыхание загривком. – И передайте лорду Мидею мои извинения. Мне жаль, что вышло... так.
Фаенон знает, что сейчас он должен рассмеяться и сказать беззаботное, обнадеживающее: 'Скажи ему сама при личной встрече', но слова застревают в горле и царапают его до кровавых полос. Металлический привкус оседает во рту, тяжёлый и мерзкий, и приходится сглотнуть, прежде чем ему удаётся выдавить ровное:
– Конечно, Кастория, не волнуйся.
Мидей на удивление тяжёлый, тяжелее, чем помнилось Фаенону. Возможно, это потому, что сейчас он мертвый, а не, как обычно это бывает после их спаррингов, просто уставший. Нет ничего привычнее, чем тащить ароигравшего до кровати после хорошей тренировки – они наминают бока друг друга с переменным успехом, так что количество побед у них примерно похожее. От Мидея обычно пахнет потом, пылью и гранатом, он хрипло смеётся прямо в ухо, потому что не может пошевелиться. Или может, Фаенон не уверен и судит по тому, как сам чувствует себя после проигрыша, но, в любом случае, руками он держится крепко, чтобы не соскользнуть, и плотно прижимается к спине, горячий и мокрый. Фаенон после тренировок и сам едва ли стоит на ногах, сам готов выжимать рубашку и камнем повалиться на землю, однако победа для победителя – уже пьянящая сладость, так что забота о партнере – необходимая компенсация для пострадавшей гордости.
Мидей обычно говорит: утешительный приз, и они оба знают, что это никакая не компенсация, а добивающий удар по уязвленному самолюбию. Так что нести на своей спине поверженного – не наказание, а лишь один из видов триумфа.
Только в этот раз Мидей молчит и тянет вниз, заставляя колени подгибаться особенно сильно. И Фаенон без привычной рубашки, грязный, потный, уставший, злой и расстерянный – ни о какой победе, ни о какой дружеской шутке не идёт даже речи. Мидей тяжёлый и мёртвый – и Фаенон не знает, не понимает, что с этим делать.
Запоздало приходит мысль – он ведь никогда не видел, как Мидей умирал до этого. А он умирал – и множество, сотни тысяч раз.
Эта мысль такая... странная. Такая неприятно-приятная, совсем не похожая на ту, что пришла ему раньше. Значит, есть ещё вещи, которые Мидей ему не показывал – это будоражит и вызывает в нем любопытную жадность. Значит, есть ещё вещи, которые Мидей от него скрывал – это поднимает в груди шершавое беспокойство и ворошит тупую ревность.
День сегодня отвратительно долгий, тягучий, но не как патока, в которую приятно макнуть сыр для вина, а как чёрное течение – разъедает тёмным изнутри до немого крика.
До купален Фаенон добирается в течение пятнадцати минут. Ему не нужны остановки несмотря на усталость и пот, градом стекающий, кажется, по всему телу, однако Мидей его замедляет. Он делает заметку – приложить ещё больше, намного больше усилий на тренировках, чтобы, если что, если вдруг опять случится такое – мёртвый Мидей или Мидей без сознания, Фаенон смог бы без труда вытащить его с поля боя. Оставлять товарища – не говоря уже о друге – на кровавый пир врагу – то, о чем нельзя даже думать. Но это ведь не значит, что такого никогда не случится.
Фаенон старается гнать от себя даже намёки на то, что ему когда-либо придётся это делать. Сражаться плечом к плечу – дело привычное, а вот умирать он, к счастью, пока не привык. В отличие от...
Мидей просыпается – о, Танатос, какая это все же беспощадная шутка – сделать смерть похожей на сон, – спустя некоторое время, сонно закрывая лицо ладонью. За это время Фаенон успевает принести в купальню поднос с фруктами, кувшин воды и кувшин гранатового вина. Последний, он знает, не пригодится, потому что молоко ему найти не удалось – а Мидей не любит неразбавленное. Однако – жест ли вежливости или что ещё – все же не отказывается от предложенного продавцом – пахнет оно изумительно и на цвет напоминает свежую кровь. Довольно отрезвляюще для вина.
– Как ты? – Фаенон спрашивает с толикой беспокойства, которое не удаётся скрыть. Он протягивает стакан, наполненный холодной водой, и некоторое время смотрит за тем, как Мидей жадно пьёт её большими глотками. У него красивый кадык и линия челюсти, решает он мимоходом, будто никогда не обращал на это внимание раньше. Скорее всего, действительно не замечал, а сейчас, подсвеченное тревогой, слишком бросается в глаза то, что воспринималось раньше невсерьёз.
– Паршиво, – также честно отвечает Мидей, не давая ему увязнуть в мыслях снова. – Так всегда, скоро станет лучше.
Всегда. Фаенон задумчиво скользит взглядом по его лицу, спокойному, но бледному, перекатывая это слово на языке. Всегда – такое же вязкое, мутное и непонятное, как и всё, что сегодня происходит. Отдаёт какой-то гнилой сладостью – так пахнут осенние листья, собранные у корней дерева, или сорванные цветы, поставленные в вазу. Раздражение, тонкое и едкое, подбирается к горлу неспешно, и Фаенон гонит его резким вздохом, заставляя Мидея вздрогнуть.
– Как тяжело ты вздыхаешь, Спаситель, – качает он головой, полуприкрыв глаза – ресницы подрагивают, отбрасывая тёмную, словно начерченную тушью тень. – Подожди полчаса, и я буду в порядке.
Но ты разве уже не?
Вопрос практически срывается с губ, но Фаенон прикусывает язык, глуша наивные, глупые слова. Конечно, он не. Его Мидей – Мидей, которого он знает, Мидей, которого он любит и оберегает, – не такой тихий, не такой усталый, не такой... не целованный смертью. Фаенон пристально смотрит на шею, где бьётся жила пульса – её видно сейчас слишком отчётливо. Во рту почему-то пересыхает, Фаенон облизывает губы почти неосознанно и шумно сглатывает. Желание коснуться её – не столь важно чем – теми же сухими губами или ослабевшими вмиг руками – такое сильное, такое настоящее, неподдельное, что это пугает даже больше, чем всё, что произошло до этого.
Он в панике скользит взглядом ниже, на торс. Грудная клетка Мидея глубоко вздымается – тот выравнивает, восстанавливает дыхание, осторожно вдыхая и выдыхая, будто боится себе навредить. Где-то там, внутри, бьётся его сердце, качая кровь и заставляя Мидея жить – понятно, почему вену пульса так легко заметить. Фаенон прикусывает щёку изнутри, потому что сейчас – сегодня – он не доверяет себе. Но сама мысль о том, что там, под мышцами, кожей, укрытое крепкими костями рёбер, – живое сердце, ритм которого можно услышать, прижавшись к груди, делает с ним что-то. Хорошее ли, плохое – он не может понять. Такой естественный, незаметный процесс, но Фаенону неожиданно нравится. Он вновь неловко протягивает ладонь – точнее, пытается, вовремя себя пресекая. Дёргаются лишь кончики пальцев, напрягается вена на бледной коже – вот и всё, что он успевает сделать.
– Отдыхай, – говорит Фаенон сухо, потому что горло дерёт звуками, – я принесу еды.
Мидей дёргает подбородком:
– Не нужно, мне хватит фруктов. Кусок в горло не лезет, – а когда Фаенон упрямо, на деревянных ногах, движется к выходу, перехватывает запястья. – Куда ты пойдёшь в таком виде?
Что он имеет в виду до Фаенона доходит не сразу. Сначала он полностью погружается в ощущения крепкой хватки – недостаточно сильной, чтобы оставить следы, но достаточной для того, чтобы без труда его удержать. Мидей всё ещё холодный, но уже не так, как во время их длинного пути до купален. Скорее, приятно прохладный – в купальне, которая находится в помещении, влажно и тепло, и кожа Мидея, грубая от постоянных тренировок и нахождения на солнце, создаёт освежающий контраст. Второе, о чём он думает – неосознанно и мрачно: Мидей протягивает руку первый. Они не переплетают пальцы – пока что, Фаенон даже не может сжать его ладонь в ответ, но это такая мелочь, такая незначительная чепуха перед тем, как Мидей касается его. Сколько раз они касались друг друга до этого – в схватке, за ужином, в купальнях, сколько раз грелись друг о друга ночами, когда приходилось разбивать лагерь вдали от Охемы, – всё это вдруг кажется далёким и неважным, словно из прошлой жизни. Не таким важным, как это. Не таким нужным, не таким многозначительным, не таким…
У Фаенона кружится голова от количества ощущений, которые враз обрушиваются на него лавиной. Аквилла, даже Чёрное течение не вызывало в нём столько паники и не делало его таким слабым, как сейчас. Он слабо вырывается, скорее, для проформы, потому что не уверен, что ноги удержат его на весу. Мидей недовольно хмурится, тянет на себя сильнее и настойчивее, в его тоне проскальзывают твёрдые, жёсткие нотки – так обычно он говорит со своими подданными, когда те забываются.
– Либо оденься, либо сядь и успокойся.
Фаенон морщится и только теперь вспоминает, что до сих пор не привёл себя в порядок после тренировки. Стыд волной накрывает его щёки и скулы, перетекает на шею, заставляя неловко поёжиться.
– Да, ты прав, – слабо улыбается он, не глядя на Мидея. – Совсем из головы вылетело.
Мидей вздыхает – не тяжело, а устало, с едва проглядывающей раздражённой заботой.
– Не пристало Спасителю быть открытой книгой, – ворчит он, двигаясь на широкой тахте так, чтобы утянуть его на освободившееся место. Фаенон повинуется, чувствуя себя податливой глиной. – Впору мне спрашивать тебя о самочувствии.
– Что, видок у меня так себе?
– Похуже моего, – довольно хмыкает Мидей, но тут же серьёзнеет, когда Фаенон мрачнеет от его слов. Фаенон пытается это скрыть, конечно, но и сам видит, что получается у него, мягко говоря, не очень. Аглая бы точно не стала хвалить его за потерю самоконтроля. – Серьёзно, Фаенон, что не так?
Всё.
Пожалуй, это единственный ответ, который он может дать Мидею, не соврав. День сегодня вязкий, тягучий и липкий, его слишком много во всех отношениях. Единственного, чего мало – это самого Мидея, хотя кажется, будто каждая мысль, каждый взгляд, каждое неосторожное действие сопряжено с ним. С Фаеноном такое впервые – мимолетное, словно крыло бабочки, словно сорванный с кроны жёлтый лист. Почему-то он не учёл, что по осени опавших листьев так много, что они застилают землю, что крыло бабочки, коснувшись невзначай, оставляет заметный след, что лепесток, упавший с увядающего цветка, лишь начало его гибели. Он открывает рот, потому что в груди теплится что-то страшное и что-то большое – от него нужно избавиться. Но оно настолько огромное, настолько невыразимое, настолько сложное, запутанное и чудовищно непонятное, что не получается выдавить из себя ни звука.
Мидей внимательно смотрит на него. Наблюдает, словно действительно читает открытую на случайной странице книгу. Фаенон тоже так умеет с ним – у них ведь нет привычки скрывать что-то друг от друга. Если дело не касается смерти. Или её воплощения. Или всего и сразу. Голова идёт кругом – этих цветочных лепестков оказывается так много, что он не знает, какой из них ухватить, чтобы усмирить цветочный водоворот. Он поднимает взгляд на Мидея, потому что вслух попросить не может – ему остаётся только надеяться, что Мидей понимает его лучше, чем он сам себя.
Тот цокает языком – без раздражения, только со смешливой лаской:
– Оказывается, есть в этом мире вещи, которые не под силу Спасителю.
Звук его голоса успокаивает. Фаенон едва заметно кивает – спасители, оказываются, не в силах спасти самих себя, и Мидей сжимает его запястье. А потом вдруг кладёт ладонью на грудь, прямиком туда, где бьётся его сердце, и ждёт его реакции. Глаза Фаенона округляются от удивления, и он почему-то задыхается от того, насколько вдруг этот жест оказывается нужным. Он, наверное, ждал слов, потому что Мидей умело обращается с ними, но звук ритмичных, ровных ударов оказывается единственным, что требовалось. Фаенон вдавливает ладонь в рёбра так сильно, так отчаянно, что Мидей начинает хрипловато смеяться и свободной рукой хватает его – почему-то – за волосы. Не оттягивает, но тянет с той силой, которая убирает мутную пелену с глаз и ослабляет нажим. Некоторое время они сидят в тишине, потому что Фаенон не может насытиться этим ощущением жизни, которое отдаётся в его ладони, и боится пропустить каждый удар.
Мидей тихо гладит его по затылку, слегка надавливает, заставляя испуганно вздохнуть – и сбиться со счёта (Титаны, он что, действительно считал удары сердца все это время?). Мидей качает головой и надавливает сильнее, заставляя склониться, неудобно пригнувшись.
– Слушай, – говорит Мидей спокойно, когда дыхание Фаенона касается его груди. – Внимательно слушай и запоминай, как оно бьётся. А когда я вновь окажусь в царстве Танатос, вспоминай и не смей поддаваться страху.
Фаенону стыдно – Мидей, оказывается, знает его слишком хорошо, – но он едва заметно кивает и прижимается ухом под рёбра, убирая ладонь. Там кожа нагретая от того, как долго он касался Мидея, и щека встречается с приятным живым теплом, которое подкрепляется ровным сердцебиением. Он делает то, что Мидей ему приказывает – это не похоже на просьбу, – и слушает так, как, кажется, не слушал никого и ничто в этом мире. Только в начале отвлекается на то, чтобы всё же переплести пальцы с Мидеем – не так, как это сделала Кастория. Он сжимает сильно, не оставляя шанса отступить ни себе, ни Мидею, но тот, кажется, даже и не думал сопротивляться. Напротив, расслабляется под его напором и сжимает в ответ, и это всё, что нужно Фаенону для того, чтобы успокоиться. То, что зрело в нем с утра, вдруг обретает вполне отчеливую форму.
– Не умирай, – срывается против его воли, когда он чувствует себя достаточно смелым для слов.
Рука Мидея в его волосах на мгновение замирает:
– Я не могу этого обещать, ты же знаешь.
– Тогда не умирай без меня.
Мидей издаёт хриплый смешок, но выглядит он серьёзно и улыбка вовсе не трогает его глаз.
– Спаситель, – говорит он тихо, касаясь ладонью его щеки, – кому, как ни тебе, знать, что Смерть не в силах забрать меня в свои объятья. Ни одно из её воплощений – только ты.
Фаенон впивается в его ладонь ногтями так, что тот шипит от неприятных ощущений и с немым укором смотрит на него сверху вниз. Стать причиной смерти Мидея не то же самое, что остаться с ним рядом в последний миг. Это последнее, чего он на самом деле хочет. Но вместе с этим Фаенон думает, что это – хорошая клятва для них двоих. Обещание, которое не в силах нарушить никто из них – даже… даже Кастория, воплощение того, чего Фаенон боится больше всего.
– Обещай, – упрямо настаивает он после молчания.
– Только если ты пообещаешь в ответ.
Фаенон кивает, даже не задумываясь:
– Обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы ты был рядом со мной в этот миг.
– Вот хитрец, – журит его Мидей, ласково ероша волосы, – разве Спасителю к лицу юлить?
– Аглая многому научила меня, – пожимает он плечами в ответ и носом утыкается в грудь. Только сейчас он понимает, что все это время губы во время разговоры касались чужой кожи, оставляя подобие поцелуев, и эта мысль – единственная светлая и горячая из того вороха, что убивали его весь этот день. – Твоя очередь, наследный принц Каструм Кремноса Мидеймос.
Мидей улыбается – улыбается ему, – сжимает их переплетенные пальцы сильнее с явным намёком и коротко повторяет за ним:
– Обещаю, Фаенон. Ты будешь рядом.
Фаенон кивает и закрывает глаза, слушая, как сердце Мидея вторит его. Такое случается с ним впервые: мимолетно, незаметно, глупо, тревожно и быстро. Оно похоже на крыло бабочки, на пожелтевший перед холодами лист, сорванный порывом ветра, на увядший со временем цветок, лепесток которого больше не в силах составить бутона. Но это – лишь последний штрих на уже готовой картине.
И если ради него Фаенону нужно будет пройти этот вязкий, разъедающий, выматывающий день ещё раз, что ж.
Он готов, пока сердце Мидея бьётся, отвечая ему.