Work Text:
— Представляешь, мне тебя нагадали, — будто признаваясь в самом сокровенном, с едва заметной улыбкой проговорил Аркадий, повернув голову, как только перевёл дыхание на подушке. Впрочем, не худшая тема для посткоитального разговора, точно не так банальна, как всякие нежности.
— Да ну? — Лениво Алекс поднял бровь; неохота было даже накидывать на себя простыню.
— Именно так, — серьёзно кивнул Аркадий. Вся серьёзность момента, правда, разрушалась от наливающихся красным отметин на груди и шее. — В Париже, в мои шестнадцать, ученица самой Марии Ленорман. Меня отвела матушка, и я со всем скептицизмом взирал на буффонаду с летучими мышами, свечами, экстатическими трясками и загробным голосом. А совсем гадалка упала в моих глазах, когда заявила, мол, ваша судьба украдёт у вас сердце и кошелёк.
Алекс фыркнул: их новая встреча в столице действительно началась со стянутого на спор кошелька у патрульного — который не проворонил кражу, немедленно сорвался с места и смог догнать и узнать.
— Вот-вот, а я тогда подумал, ну мудрит, где она таких барышень в Петербурге видала?
Алекс расхохотался — юный самоуверенный Аркадий с первыми жидкими усами и задранным подбородком, которому присудили вороватую судьбу, в воображении был слишком забавен.
— Ну, строго говоря, в твои шестнадцать я ещё считался барышней, правда не петербургской. — Немедленно захотелось натянуть простыню по горло, но шутка того стоила и смешно наморщенный от улыбки нос Аркадия тоже.
— А ты?
— М-м?
— Не гадал на любовь, на судьбу… на суженого? — Вопрос был, по видимости, настолько животрепещущим, что Аркадий повернулся всем корпусом: крепкие мышцы переливались в розово-закатном свете.
— Дорогой, посмотри на меня. — Он немедленно окинул Алекса настолько долгим пристальным взглядом, что тот едва не накинулся на скульптурно вылепленное тело так, чтобы он вообще больше не мог глядеть, только стонать с плотно закрытыми глазами. — Не так посмотри, иначе снова покусаю. Я атеист, это раз, материалист, два, и никогда подобной чепухой не занимался. Повторяю, ни-ког-да. — И, не удержавшись, с лёгкостью уложил податливого Аркадия на лопатки, чтобы усесться на живот и зависнуть над вмиг потемневшими глазами.
Не рассказывать же ему, как Алекс на своей первой рождественской ярмарке — лет одиннадцати, не старше — наконец ускользнул от зоркой гувернантки, которая, как приклеенная, ходила за слишком бойкой барышней, и сразу направился к шатру предсказательницы: старшие кузины не брали гадать с ними, и завесу над тайнами будущего приходилось приоткрывать своими силами. «На суженого?», тихо спросила простоволосая женщина в шали, дождалась кивка и в полумраке шатра, впрочем, без всяких фокусов и чудачеств, стала раскладывать карты. Алекс не запомнил масти, но, кажется, из колоды перед ним легли валет, король и туз. Женщина, быстро оглядев карты, заключила лишённым всякого выражения голосом:
— Твоя судьба тебя и погубит.
— Нет, — возразил он, придвинувшись к столу, — не может быть, перекладывайте.
Но женщина с совсем белыми, полуслепыми глазами только сухо рассмеялась — и так жуток был смех в сумеречной тишине, что он бежал из шатра.
Алекс не верил, что жизнь предопределена, а судьба предначертана. Но даже если и так: он переменил имя, переменил себя, и старое, резвой барышне предназначенное предсказание на него не распространялось. И пусть слова об участи, вдруг вытянутые из памяти, холодили сознание, сердце было легко: ну какая из Трубецкого судьба? Так, нечаянный случай, не больше.