Work Text:
Эйгон затянулся в последний раз, затушил окурок о металлические перила и, передернув плечами от пронизывающего холода, бросил его вниз. Он знал, что завтра ни свет ни заря к нему припрется старая леди Уотерс с первого этажа и в очередной раз станет распекать за то, что его окурок попал в ее бесценную герань. О том, что вся герань убита аномальными холодами, старушка, конечно, умолчит, как умолчит и он сам, что уже привык и к ее ранним визитам, и к ее резковатым нравоучениям, и к ее угрозам вызвать гвардейцев. Честно говоря, на последнее он бы даже посмотрел — гвардия на выезде из-за окурка, попавшего в горшок с жухлым мерзлым цветком, ха!
Ухмыльнувшись собственным мыслям, Эйгон открыл балконную дверь, и из комнаты повеяло жаром. В последний раз бросив взгляд на двор своей многоэтажки, он увидел, как вдалеке — примерно в квартале от его нового дома — идет группа людей. Один нес в руках небольшую елку, второй светился, обмотанный гирляндами с ног до самого помпончика на шапке, а третий нес несколько больших пакетов. Их громкие голоса и смех долетали даже до его одиннадцатого этажа.
Он шагнул в комнату и с силой захлопнул дверь. Сделал два шага от балкона и вернулся обратно, чтобы плотно задернуть шторы. Не хотелось видеть ни тех, для кого Новый год все еще был синонимом радости, веселья и детского счастья, ни снега, который крупными хлопьями медленно начал укрывать землю.
Сам Эйгон решил, что отмечать Новый год не станет — настроение не то. Просто посмотрит телик (если сможет найти что-то не праздничное), выпьет пива, поест крылышек с картошкой, заблаговременно купленных в ресторанчике на первом этаже, и ляжет спать. А вот чего он точно не будет делать — так это думать о том, как сейчас вся его семья собирается за огромным столом, чтобы проводить уходящий год и встретить новый.
Эйгон вздохнул. Против воли вздох вышел таким жалким, что расхотелось даже курицы и пива.
Нет, фанатом семейных застолий Эйгон не был никогда. В кругу семьи он не праздновал Новый год уже лет пять-шесть, но сейчас… Сейчас все было по-другому. Он ушел из дома не на денек-другой, чтобы затусить с приятелями, и не потому, что мать накричала или в сердцах прогнала. Просто он проебался. Проебался по-крупному. Настолько, что сам от себя не ожидал, а когда понял, что сделал, взял и молча ушел.
Это случилось четыре месяца назад. С тех пор Эйгон не общался ни с кем из родственников. Через два дня после его ухода звонила Хелейна, но он не смог заставить себя взять трубку; прислал несколько сообщений Эймонд, но он стер их не читая — слишком велико было чувство стыда и очень страшно было узнать, что там написано. Еще спустя месяц позвонила Рейнира, но Эйгон был уверен, что она просто не в курсе их свежего семейного скандала, а потому тоже не ответил.
Теперь он смотрел на телефон в своих руках и раздумывал, не позвонить ли хотя бы Хел. Новый год — хороший же повод. Часы на дисплее показывали 22:30. Интересно, добралась ли уже та веселая компания с улицы до нужного адреса или все еще блуждает по узким улицам этого многоэтажного человеческого муравейника на отшибе столицы.
Эйгон так долго решался позвонить, что дисплей погас и в ту же секунду вспыхнул вновь. Заиграла любимая песня, а с экрана на него уставилась улыбающаяся сестра. Он даже не успел осознать, как смахнул вызов не в ту сторону и автоматически ответил на звонок.
— Хелейна?
— Эйгон! — воскликнула Хел с неприкрытым весельем в голосе, и на миг ему показалось, что все между ними так же, как было всегда. — Какая у тебя квартира? — А вот вопрос поставил в тупик.
— Ч-четыреста сорок три, — ответил он послушно, не успев спросить, зачем ей понадобилось это знать — сестра бросила трубку.
Далеко внизу зашумел лифт. Остановился, загудел снова, приближаясь все неотвратимее.
— Да твою же мать! — выругался Эйгон и встал, чтобы открыть дверь. — Ну пусть она будет одна, Семеро, пожалуйста. Никогда не молился, клянусь — пить брошу, если она там одна.
Открывая дверь после настойчивого длинного звонка, он уже знал, что никто из Семи на его молитвы не ответит.
Первой в крошечную прихожую ввалилась Хелейна. Холодная, такая веселая и родная, пахнущая мандаринами, шампанским и свежим снегом, она обняла его крепко, и в живот больно уткнулись многочисленные мигающие лампочки с гирлянды, в которую сестра была укутана с ног до самой шапочки с помпончиком.
Вторым зашел Дейрон. Поставил на пол сумку, которая опасно звякнула, и с улыбкой протянул руку в приветствии. Эйгон схватился за эту руку, как за спасательный круг, ведь пока он трясет ее, свободной ладонью похлопывая Дейрона по плечу, не нужно обращать внимание на третьего гостя, ведь правда же?
Серьезно, он мог бы не отпускать Дейрона до самой полуночи, но Хелейна подскочила к младшему брату сзади, стаскивая с того куртку и тем самым разрывая рукопожатие, и как-то укоризненно посмотрела на Эйгона.
— Пойдем на кухню, Дейрон, — сказала сестра. Дейрон отлепился от него, схватил сумку и скрылся, унося с собой звон посуды — или что там напихала в сумку Хел — и оставляя его наедине с его самым большим разочарованием в себе.
— Ну, привет, елка на ножках, — произнес Эйгон, глядя на шикарную елку перед собой.
Вся верхняя половина вошедшего третьим человека была скрыта пушистой заснеженной елью примерно метр в высоту, которую тот держал за толстый и длинный ствол, замотанный в пластиковый пакет.
«Елка на ножках» вздохнула, ступила за границу придверного коврика, роняя мокрый снег прямо на видавший виды ламинат, обернулась вполоборота, являя Эйгону бок его брата Эймонда, и с силой захлопнула входную дверь.
— Может быть, все же поможешь? — проговорила «елка» язвительно и очень знакомо.
— Может быть, не будешь мне тут указывать, пока пачкаешь все вокруг талым снегом и грязью со своих ботинок?
Эйгон не хотел язвить, но оно всегда как-то само получалось. В конце концов, эти обоюдные претензии и ядовитое желание уколоть побольнее, служили их личным языком любви, сколько он себя помнил. Так никогда не было ни с Хел, ни с Дейроном. И именно его с Эймонда это привело туда, куда привело. В ту самую точку, после которой Эйгон решил, что лучше для них обоих будет, если он навсегда уйдет.
Как быть теперь, когда тот, от кого он убегал, топтался в его прихожей, Эйгон понятия не имел.
Эймонд со стуком опустил елку на пол, не заботясь о том, сколько воды с нее натечет, прошагал прямиком в центр прихожей, оставляя за собой грязные следы, и топнул ногами несколько раз, глядя Эйгону прямо в глаза. Будто специально вел себя, как мудак. Естественно, специально!
— Да ты! Да я тебя…
От такого неприкрытого нахальства Эйгон не успел придумать, чем пригрозить, как из кухни, служившей еще и гостиной, выпорхнула Хел. Она подхватила пальто Эймонда; ногой, одетой в смешной новогодний носок, придержала накренившуюся елку, и снова укоризненно поглядела на старшего брата.
— Да что? — не выдержал Эйгон, и сам уже бросившийся на помощь елке, норовившей упасть и запачкать все вокруг не только снегом, но и иголками. Столкновение пальцев с пальцами Эймонда, тоже подскочившего, чтобы придержать макушку дерева, обожгло. Мурашки заплясали по рукам, ухнули по позвоночнику вниз, и он бросил все силы на то, чтобы не отдернуть руку или не отшатнуться.
— Так, Эймонд, — начала Хелейна, — ты устанавливаешь елку и украшаешь ее гирляндой. Ты, Эйгон, ему помогаешь. — Будь он проклят, если фразу «ему помогаешь» сестра не выделила приказным тоном, который от нее можно было услышать раз в сто лет и то по вопросу жизни и смерти. — Мы с Дейроном накрываем на стол.
Сюрреализм ситуации начал догонять Эйгона, когда он пытался распутать гирлянду, в которую до этого была замотана сестра. Гирлянда оказалась длинной. Очень длинной. Он протянул ее, цепляя за ручки кухонных шкафов; выписал два полукружья на стене над барной стойкой, закрепив гирлянду за полками; завел левее, обмотал вокруг низко висящей люстры и, наконец, вышел к Эймонду. Тот с непроницаемым лицом расправлял ветви у елки, уже водруженной на высокую пластмассовую подставку, невесть откуда взявшуюся.
Эйгон дважды обернул гирлянду вокруг макушки, и начал спускаться ниже, укладывая ее, ярус за ярусом, на широкие еловые лапы.
— Не жалей. — Эймонд пробубнил откуда-то сверху, не удостоив взглядом, но Эйгон, успевший присесть на корточки, все равно поднял голову.
— Чего?
— Я говорю, укладывай кучнее, она длиннющая. Хел тридцать метров взяла.
— Ого… — только и ответил Эйгон.
Ну точно — сюр. Они не виделись четыре месяца, до этого единственный раз переспав после того, как младший брат напился впервые на свой восемнадцатый день рождения, а теперь обсуждают длину купленной их сестрой гирлянды? Да, их общей сестрой. Да, у них общие сестра и брат, а еще — общие мать и отец, все верно.
— Пиздец.
Кажется, Эйгон сказал это вслух. Потому что Эймонд вдруг застыл и перестал расправлять ветви. Не то чтобы их вообще нужно было расправлять — не искусственная же, из коробки.
— Как вы вообще? Зачем… — Эйгон повел рукой неопределенно и чуть не ткнул лампочкой в глаз подошедшему Дейрону. Вид маленького брата, которого он не видел несколько лет не только из-за собственной безалаберности, но и из-за раннего отъезда того на обучение в Старомест, остудил желание снова съязвить, и он продолжил, подбирая слова. — И как только мама вас сюда, ко мне, отпустила… Не стоило, наверное, так злить ее.
— О, — с готовностью и каким-то не очень уместным энтузиазмом подхватил Дейрон. — Уйти сегодня было непросто, да. Она так кричала. У мамы чуть ли не припадок случился, а еще она грозилась, что если мы все же уйдем, то она сбросится с…
Хелейна подбежала быстрее, чем у Эйгона отвисла челюсть, а Дейрон успел договорить.
— Дейрон шутит! — поспешно вставила она, закрывая тому рот, и следом вырывая у Эйгона гирлянду из рук. Если младшенький и получил легкий тычок ногой, одетой в яркий новогодний носок, то этого никто не заметил. Ну, почти никто. — Ничего такого экстраординарного, не стоит волноваться. Мама совсем капельку подраматизировала, потом к ней пришла Рейнира с бутылкой джина, а у мамы как раз была бутылка вермута…
Хелейна продолжила рассказывать. О Рейнире, классическом рецепте Негрони, планах по празднованию Нового года, количестве гостей и о том, как утром они все вместе украшали гостиную в фамильном особняке, пока не решили — почти в последний момент — сообщить матери то, о чем между собой договорились еще месяц назад.
— Что?
Эйгон опешил. Смысл последней сказанной сестрой фразы не сразу дошел до него. А когда все же прорвался сквозь пелену собственной неловкости, терзающих уже четыре месяца мыслей и тихую новогоднюю музыку, включенную Хел на телефоне, он только и смог, что вылупиться на нее. Конец гирлянды так и остался мигать в его руках в такт колотящемуся сердцу.
— Ну… ты же знаешь маму. — Хелейна пожала плечами, а потом отошла к барной стойке, куда уже успела выставить одноразовые бокалы для шампанского, тарелки, несколько наборов брускетт и половину большого куриного рулета, завернутого в пекарскую бумагу. — Если бы мы сказали ей сразу, от ежедневного капанья на мозги не укрылся бы даже Дейрон, а он только три дня назад из Простора прилетел.
Эйгон смотрел на сестру, которая соорудила целый маленький пир на его маленькой кухне, которая привела сюда его братьев и пришла сама, и пытался справиться с непривычным чувством, прямо сейчас пузырьками от шампанского поднимавшимся внутри.
— Ну, а мне-то почему не сказали? Что придете. Я бы…ну это… подготовился. Получше.
— Потому что кто-то не берет трубки, — выпалил Эймонд, опережая Хелейну. Отступил от елки на шаг, закончив расправлять не нуждающиеся в этом ветви, и теперь стоял, прислонившись к стене. Его руки были скрещены на груди, щеки горели румянцем, а единственный глаз смотрел зло и с вызовом, что, впрочем, не было чем-то необычным лет с двенадцати. — Не берет трубки. Не отвечает на сообщения. Трусит взять на себя ответственность. Еще причины нужны или достаточно?
Эйгон разжал пальцы, и гирлянда упала на пол. Он пнул ее ногой от себя, не думая о том, что столько времени потратил на распутывание всех узлов.
— Я взял на себя ответственность! Взял! Именно поэтому я здесь. И именно поэтому я не хотел, чтобы вы меня искали.
Брат фыркнул.
— Хорошая ответственность. Как всегда решить, что пострадал больше всех, загнаться, додумать, обрыдаться в одиночку, напиться, и свалить куда подальше, ведь никто тебя, такого несчастного, не понимает и никогда не поймет! Великомученик года! Знаю я, тебя хлебом не корми — дай только обвинить самого себя во всех грехах… Своих и чужих.
На последней фразе Эймонд так посмотрел на него, что бросило в жар. Во взгляде стало совсем немного настоящей обиды и злости. Их сменила какая-то нетипичная для Эймонда страсть, с которой он никогда не смотрел на него раньше. Эйгон понял — брат тоже вспоминает ту их ночь. В этот самый момент вспоминает.
Собственный, только начавший зарождаться гнев, спровоцированный злыми словами брата, быстро пошел на спад, уступая место тому стыдному и одновременно с тем желанному чувству, что толкнуло его однажды в объятия Эймонда. На мгновение подумалось о том, куда мог бы завести их двоих этот разговор, если бы здесь не было Хелейны и Дейрона.
Он приложил ладони к горящим щекам и растер их быстрым неловким движением. Следовало прямо сейчас прекратить этот разговор. Он понятия не имел, что известно Хелейне, и известно ли вообще. И уж точно не стоило посвящать в детали их отношений пятнадцатилетнего Дейрона, который все еще стоял по правую руку от него, только теперь — разинув рот.
Эйгон нагнулся и поднял гирлянду. Всучил ее Дейрону.
— Закончишь за меня?
Дейрон кивнул.
— Пойдем покурим, — обратился Эйгон к Эймонду, распахивая балконную дверь.
— Курить вредно. — Тот задрал острый подбородок выше и отвернулся.
«Не вреднее, чем трахать родственников», — хотел бы ответить Эйгон, но, кажется, сегодня это он тут вел себя вполне по-взрослому, а потому просто подхватил строптивого брата под локоть и, игнорируя вялые протесты, затащил на балкон.
За последний час открытый балкон успело замести снегом, который валил все сильнее. На улице внизу не видно было даже случайных прохожих — через полчаса весь мир готовился встречать Новый год.
Тонкие домашние тапки Эйгона утонули в снегу, но он стоически проигнорировал это и подошел к перилам. Чиркнул зажигалкой. Прикурил. Затянулся глубоко-глубоко, горьким сигаретным дымом выжигая внутри весь стыд и желание забиться в самый темный и дальний угол.
— Слушай, Эймонд, — начал он, не глядя на брата. — Не май месяц, так что я буду говорить прямо и быстро, ладно? Спасибо вам, что пришли. Правда, спасибо. Хел молодец. Это ведь она собрала вас, да? Знаю, что да. Я рад видеть вас всех, я скучал просто ужасно, но… ты же понимаешь… Понимаешь, что нам с тобой лучше не…
Он замолчал и мысленно выругался на себя. Ну вот, казалось бы, — все предельно ясно, почему же тогда так сложно говорить!
Эймонд выглядел на удивление спокойным. Молчал долго, а потом шагнул к нему и выхватил сигарету из пальцев.
— Конечно, понимаю. Я же не идиот.
Брат пожал плечами, сделал пару затяжек, и отдал сигарету обратно. Это было… необычно. Спокойный и понимающий Эймонд?
— Кто ты и что ты сделал с моим братом? — попытался пошутить Эйгон, глядя, как Эймонд возвращается в квартиру и сразу проходит в прихожую. — Эй! Ты куда?
Он выбросил сигарету вниз — будет в два раза больше причин для леди Уотерс заявиться к нему завтра — и поспешил за братом. Оторвалась от сервировки стола Хелейна, опережая его; подскочил с Дивана Дейрон, успевший за время их короткого отсутствия нарядить елку, и тоже пошел за ними.
Эймонд уже был в ботинках и как раз застегивал пальто, когда сестра подошла и нежно коснулась его рукава.
— Эймонд? — Хелейна пыталась заглянуть ему в глаза, а тот старательно уворачивался, то поправляя воротник, то пытаясь натянуть перчатки.
— Отпусти, Хел. Все нормально, просто мне лучше уйти.
— Ну вот куда ты пойдешь? — не унималась сестра. — Сейчас даже такси не поймать. Полночь меньше чем через полчаса. Пешком ты дойдешь до дома не раньше двух часов ночи!
— Ну и что? Когда дойду, тогда и дойду. — Голос Эймонда прозвучал почти покорно, идя вразрез с решительным намерением уйти. Он взял Хелейну за обе руки и отлепил ее от себя. Сделал шаг назад, к двери, и сестра тут же снова сократила расстояние между ними.
— Эймонд…
— Хелейна! Если будет нужно, я отнесу тебя в гостиную и усажу на диван!
И Хелейна сдалась.
Эйгон смотрел на это все и ничего не понимал. Зачем Эймонд пришел изначально, если сейчас так торопился уйти? Сыграл ли в этом роль их разговор, такой неловкий, первый за долгих четыре месяца? Мог ли он сказать что-то не то и спровоцировать эту сцену?
— Эймонд, — начал он, но брат уже скрылся на лестнице. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.
Эйгон обернулся и растерянно уставился на Дейрона и Хел. Втроем они продолжали стоять в прихожей, будто еще ждали, что Эймонд вот-вот вернется. Хелейна отмерла первой.
— Что ж… идемте в гостиную, не здесь же нам Новый год встречать. Эйгон, откроешь шампанское? Выпьем за уходящий год.
Голос сестры звучал нарочито бодро и радостно, как будто все шло так, как она и планировала. Ему вдруг стало стыдно. Стыдно перед Дейроном и Хел за то, каким получится их праздник. Ни брат, ни сестра не бросились обвинять его в том, что он что-то испортил, но ему это и не было нужно. Прав был Эймонд: он снова делал это — нашел повод накрутить себя и теперь намеревался заняться самобичеванием с истовостью религиозного фанатика, истязающего себя кнутом.
— Простите меня, — сказал он, когда они уселись на диван с бокалами шампанского в руках. — Дейрон, мне очень жаль, что ты, приехав на короткие каникулы, в очередной раз стал свидетелем семейных разборок. Хел, ты вообще… Всех собрала, привела ко мне, устроила этот сюрприз… Тоже извини. Я так виноват перед тобой.
Хелейна наклонилась к нему и погладила по руке. Долго смотрела в глаза, как делала, когда думала, что и остальные умеют общаться без слов.
— Ты виноват не передо мной, — наконец произнесла она мягко. — Я никого не собирала, и это все было не моей идеей.
— Что? — Эйгона аж подкинуло на подушках. Все слова, сказанные сестрой, он знал, но складываться во что-то простое и понятное они почему-то не хотели. — Как это — не твоей идеей. Чьей же еще?
Хелейна была доброй душой и никогда раньше не смотрела на него, как на идиота. Что ж… Все бывает в первый раз.
— Вот блядь!
Эйгон выругался, забыв, что обычно старается так не делать при маленьком брате, и спрятал лицо в ладонях. А потом вскочил с места, чуть не уронив Хелейну, успевшую прилечь ему на плечо.
— Прости, Хел, — прокричал он уже у входной двери, спешно меняя тапки на кроссовки и следом натягивая куртку. На поиск шапки решил не тратить время.
Хел замельтешила перед глазами, подпрыгивая. Теперь она выглядела по-настоящему довольной.
— Мы будем вас ждать!
Эйгон махнул ей рукой и полетел по лестнице, перепрыгивая через две, а то и три ступеньки. Вечно неработающий лифт даже проверять не стал — не было времени.
Выбежав из подъезда, он устремился влево — туда, где миллионом огней горели высотки делового центра Королевской Гавани. Не мог Эймонд уйти далеко, просто не мог! Бежать на холодном воздухе было непросто, зато это отлично помогало справиться с неуместным сейчас чувством вины и разбегающимися мыслями.
— С первого января займусь бегом, — пообещал он сам себе и остановился отдышаться. Он добежал до границы квартала и вышел к широкому проспекту, тянущемуся до самого центра, а брата так и не нагнал.
— Где ты, Эймонд? — спросил Эйгон в пустоту и застыл от внезапно нахлынувшего детского воспоминания.
Ему тогда было лет четырнадцать, Эймонду — одиннадцать. Потеря глаза неудачно совпала с началом переходного возраста, и брат, в ту зиму то и дело демонстрировавший характер и вызывающее поведение, сильно поссорился с матерью. Кажется, эта ссора стала их первой. Причину Эйгон не помнил, зато помнил, как всей семьей, подключив соседей и полицию, искали Эймонда. Зима в тот год была теплой, но отсутствие ребенка дома целую ночь сильно всех испугало. Его нашли в лесу, в старой отцовской палатке с газовой горелкой, спальным мешком, и недельным запасом консервов. На вопрос матери, что он собирался делать, брат с гордым видом ответил — замерзнуть насмерть. Эйгону тогда все святые помогли прикусить язык и не спросить, как Эймонд собирался замерзать в спальном мешке и с мясной кашей в котелке. Так он и сейчас сдержится, не скажет брату, какой же тот идиот. Какие они оба идиоты!
Он развернулся и рванул в обратную сторону — туда, где прямо за его домом раскинулся небольшой парк с прудами. Свернул во дворы, пробежал, срезая угол, по пустынной детской площадке, обогнул свой дом и наконец увидел вдали силуэты деревьев. В самом парке освещение было плохим, и голые стволы казались совсем черными на фоне снега.
— Эймонд! — крикнул он на удачу, не веря в то, что ему повезет, но от одного из деревьев вдруг отделилась тонкая фигура. Эйгон припустил снова. Легкие уже горели огнем.
Его ждали. Брат не шевелился, руки его лежали по швам. Запоздало Эйгон понял, что так и не придумал, что сказать. Морозный воздух вычистил из головы остатки мыслей, уши закоченели и болели, а сердце вот-вот грозилось выпрыгнуть из груди.
Подбежав ближе, он остановился в десяти шагах от Эймонда, согнулся пополам и уперся ладонями в коленки. Отдышаться не получалось никак. Тогда он поднял правую руку и выставил большой палец вверх.
— У меня все хорошо. Если что. Я не умираю, если… тебе интересно.
Эймонд не двигался и не отвечал.
Наверное, со стороны их парочка в ночном парке смотрелась комично, но когда сам готов выплюнуть легкое или даже оба, — не до смеха.
— Эймонд, прости меня, — начал Эйгон, медленно принимая вертикальное положение. — Я бежал сначала туда, потом сюда, я не бегал лет восемь, с тех пор, как спортивную подготовку в школе начал прогуливать. Ты от меня сейчас чего-то сильно умного не услышишь, я… Просто извини. Ты прав, я испугался тогда. И сегодня, когда позвонила Хел, — тоже. И когда твои ботинки увидел… а тебя из-за елки не видно совсем было — тоже испугался. До смерти. И все как-то сразу пошло не так этим вечером. И на балконе… я сказал вовсе не то, что должен был. И я скажу, обязательно скажу тебе все, о чем эти четыре месяца думал. Но только давай вернемся, а? И вовсе не потому, что иначе у меня отвалятся уши и я не смогу услышать, что ты скажешь мне в ответ, а потому, что я хочу, чтобы мы встретили этот Новый год все вместе. Пожалуйста, Эймонд.
— Не успеем. — Эймонд сделал шаг навстречу, и это, вкупе с тем, что он заговорил, стало такой неожиданностью для Эйгона, что он тоже пошел вперед.
— Что?
— Я говорю, не успеем. До полуночи пять минут. Если только ты не… — брат окинул его взглядом, в котором отчетливо сквозило презрение, но он обрадовался этой хорошо знакомой ему эмоции. — Если только ты не согласишься бежать снова.
— Я согласен, — выпалил он и протянул руку. Эймонд помедлил совсем немного, а потом взял и вложил свою ладонь, затянутую в черную кожу, в его. Эйгону подумалось, что новогодние праздники воистину не зря называют временем чудес и волшебства. Таких чудес он от брата точно не ожидал.
— Тогда побежали, Эйгон.
— Семеро, помогите!
И они побежали.