Work Text:
-А он тебя любил.
Калеб вздрагивает и оборачивается, встречаясь взглядом со знакомыми алыми глазами.
Позади них корабль, величественный и прекрасный в своих хищных линиях, обласканный яркими солнечными лучами, полным ходом готовился к отплытию: тут и там раздавались крики матросов, шум оснастки и призывный плеск волн о деревянные борта, а для него мир словно затихает, останавливается вместе с истосковавшимся сердцем, как замирает море в штиль.
К этому невозможно привыкнуть.
Тифлинг напротив него чуть склоняет голову набок, в нежной улыбке приподнимая краешек губ. Свежий морской бриз треплет непривычно короткие волосы и такую знакомую непослушную прядь челки, спадающую по левой стороне лица. Нет больше тихого перезвона и блеска многочисленных украшений на витых рогах. Не видно ярких татуировок, украшавших лавандовую кожу - они скрыты под перчатками, длинными рукавами и высоким воротом бардового камзола. Калеб мог бы по памяти начертить каждую из них, он помнил наизусть их все, но он сжимает в пальцах деревянную шкатулку и держит руки при себе, не позволяя лишнего.
Люсьен хотя бы не терзал и крохами призрачной надежды.
- Я это знал, - отзывается Калеб, радуясь, что голос не дрогнул и не предал его. - Хотя он никогда не говорил.
-Я думаю, всё было ясно и без слов.
Тилиф запрокидывает голову, наблюдая за низко пролетающим над их головами альбатросом и Калеб тонет в солнечном блике, пойманном светло-алой радужкой.
-Добрый знак, - отстраненно замечает тифлинг, ладонью оглаживая эфес рапиры, покоящейся в ножнах на боку. - Мы ведь скоро отплываем...
-Кингсли,- перебивает его волшебник и тифлинг глубоко вдыхает, на миг прикрывая глаза. В это мгновение его лицо приобретает то умиротворенное выражение, которое Калеб запомнил в тот выстуженный день, когда вместе с чужим сердцем похоронил своё. От ярко вспыхнувшего перед глазами воспоминания о застывшей на лавандовой коже крови - боже, сколько было крови! - пустого взгляда алых глаз, устремленного вникуда из-под полуприкрытых век и пока еще пустой могилы, голодной до чужого горя и слез, внутри все скручивалось тугим, мучительным узлом, готовым взорваться так и не затихшей болью. Калеб изо всех сил старается дышать. - К чему ты это сказал?
-Я вижу, как ты на меня смотришь и знаю, кого пытаешься найти. Бо и Яша многое рассказали мне. О Люсьене. О Моллимоке. Я пытался понять ошибки, которые привели их к смерти. Но кажется понял кое-что другое.
Он нервничает, вдруг понимает Калеб, чутко ловя знакомые полутона в политре чужих жестов: хвост низко опущен и острая пика его кончика мелко дрожит - так случалось в те редкие моменты, когда Молли действительно был чем-то напуган. Кончик раздвоенного языка мелькнул между губами, быстро пробежав по нижней губе, и тут же нежную кожу закусил чуть более острый, чем у человека, клык.
"Левый." - Калеб поджимает губы. Молли так прикусывал губу, когда не мог подобрать слов, что тоже случалось нечасто.
Чем больше он наблюдал за Кингсли, тем более невыносимо становилось на душе. А хуже всего, что тифлинг, похоже, действительно прекрасно понимал.
Как трудно было разобрать, кто обманывался больше: разум, что видел, как становился на ноги Кингсли, постепенно обретая себя в окружении людей, искавших в нем погибшего, горячо любимого друга и со временем в итоге принявших его новое "я", в конечном счете смирившись с собственной скорбью, но все еще бесконечно любящих. Или же сердце, упорно твердившее, что под тенью посмертного беспамятства все еще жив тот, кого он не мог отпустить.
Ведь Калеб помнил, как тифлинг, потерянный и напуганный в первые минуты после воскрешающего ритуала Кадуцея, узнал их, пусть и не по именам, но вспомнил образы и чувства, что отзывались в нем их связью.
-Я вдруг понял,- Кингсли подобрался и наконец твердо посмотрел на волшебника, будто решился в пропасть шагнуть,- что вы так и не успели попрощаться.
Калеб оцепенел, едва не выпустив шкатулку из ослабевших пальцев.
-Ты не должен...
-Я никому ничего не должен,- согласно подхватил Тилиф, блеснув знакомой усталой улыбкой и Калеб отводит взгляд.- Моя жизнь только моя и то, что было... Я не буду отворачиваться от прошлого, как это делал Моллимок. Благодаря вам, оно не пугает меня. Но как и он, я хочу прожить свою жизнь по своему. А для этого кое-что нужно отпустить. Нам обоим.
Калеб не обращает внимания в какой момент они оказываются совсем близко друг к другу, ему кажется, что вместо свежего морского ветра вокруг воет бесконечная снежная буря, сжимает грудь и горло, колет глаза непрошенными слезами.
-Ты позволишь? - от неуловимо изменившегося тембра, окрасившегося родными тонами, подкашиваются колени.
Волшебник вздрагивает, поднимает взгляд и вдруг видит, что алые глаза с чуть более светлой радужкой и вертикальным зрачком смотрят на него совсем иначе, в них плещется та безудержная любовь, что он уже не надеялся увидеть. Где-то глубоко внутри в гулкой тишине давно поселившейся в нем пустоты звонко обрывается та стальная струна, заставлявшая его держаться, всё это время не разваливаясь на куски при каждом взгляде на вернувшегося из посмертия тифлинга.
"Моллимок..." - невыносимо, отчаянно бьётся в голове единственная мысль и так страшно в нее поверить, что глупое сердце пропускает удар, болью отзываясь в груди и мешая вдохнуть.
Молли, вглядываясь в его лицо, бережно касается его скул ладонями. Улыбается ласково, как улыбался раньше, когда они оставались наедине.
Калеб едва ли способен что-то ответить, когда его губ касаются чужие. Поцелуй осторожный, будто Молли и правда нужно разрешение, боже, какая же несусветная чушь, Молли!
Волшебник подается вперед, свободной рукой зарываясь в неправильно короткие волосы на затылке тифлинга, второй рукой с зажатой в пальцах шкатулкой прижимает его к себе.
-Meine sonne*...- выдыхает он в чужие губы и закрывает глаза.
В груди заходится безудержным трепетом истосковавшееся сердце, стучит в горле и висках, когда касания перестают быть осторожными. Калеб чувствует, как кончик раздвоенного языка оглаживает небо, чужие клыки знакомо и аккуратно прикусывают его нижнюю губу в перерыве на вдох. Он сам пьет чужое дыхание, будто умирающий от жажды и не замечает, как по щекам скатываются слезы, путаются в короткой щетине, оседают на чужих губах, когда Молли принимается сцеловывать их. Они жгут горечью в поцелуе, стоит поймать чужие губы и не отпускать, пока снова не кончится дыхание.
Молли всегда был таким: пылким и жадным до чувств и ощущений, отзывчивым и щедрым. Когда-то ему стоило больших усилий отогреть ершистого, погрязшего в ненависти к себе волшебника, показать ему, что он достоин быть любимым. И Калеб был бесконечно благодарен ему за всю ту страсть, что он успел донести до него, и ненавидел себя за то, что в итоге оказался бессилен спасти его.
Калеб чувствует, как с забранных в хвост волос стягивают ленту. Отросшие рыжие пряди падают на плечи и Молли ерошит его волосы, прижимается щекой к виску и дышит им, глубоко, рвано, чуть опускает голову, зарываясь носом в длинные пряди, целует их, плотнее прижимая его к себе. Изогнутые рог больно царапает кожу. Калеб в ответ вжимается в него всем телом, будто вплавиться в него пытается, грудью чувствует сквозь одежду, как захлебывается заполошным биением чужое сердце.
Сколько проходит времени, волшебник не замечает. Не хочет замечать, пусть оно остановится, это чертово время.
Когда обьятия ослабевают, Калеб зажмуривается сильнее и позволяет себе последний раз глубоко вдохнуть, набирая в легкие родной запах, и отступает, тыльной стороной руки утирая остатки влаги с щек, а затем зачесывает назад растрепанные волосы и, наконец, медленно выдыхает, открывая глаза.
Кингсли, кажется, до конца не может прийти в себя. Выглядит он совершенно беспомощно: растерянный взгляд расфокусировано скользит не задерживаясь ни на чем, дыхание сбито, а правая рука сживает камзол напротив сердца. На секунду Калебу становится за него по настоящему страшно. Страшно, что этот порыв мог что-то сломать внутри его совсем еще молодой души.
Волшебник делает медленный шаг вперед, поднимает руку и почти невесомо касается кончиками пальцев скулы тифлинга. Тот вздрагивает, несколько раз моргает, будто приходя в себя. Взгляд наконец фокусируется на Калебе и наваждение отпускает.
Молли больше не смотрит на него из глубины чужих глаз, но волшебник чувствует его присутствие в теплых отблесках на дне по-особенному теперь согретой светло-алой радужки.
Калеб всматривается в него, всем нутром чувствуя, как меняется что-то в тифлинге, будто наконец складывается в единственно верный рисунок расклад гадальных карт.
Кингсли несколько секунд скользит странным взглядом по его лицу, словно заново узнавая, а затем устало прикрывает глаза, делая глубокий вдох, чтобы выровнять сбившееся дыхание и хоть немного успокоить сходящее с ума сердце.
-Если бы знал,- Кингсли нервно облизывает губы, собираясь с мыслями. Буря чужих чувств поднятой со дна взвесью клубится в нем, постепенно унимается плавящий минуту назад сердце жар, оставляя внутри тоскливо кружащийся пепел чужих несказанных слов и несбывшихся надежд. Тифлинг закусывает губу, опускает голову и весь будто сжимается, пытаясь справится с захлестывающими его эмоциями. Хвост скорбным кольцом обвивает его ноги. - Если бы ты только знал, как он тебя...
-Я знаю,- перебивает его Калеб и, подавшись вперед, коротко целует Кингсли в лоб, придерживая его свободной рукой за кончик рога. Тифлинг удивленно распахивает глаза и встречает благодарную улыбку в прозрачно-голубых, как вода в спокойной, согретой солнцем мелководной бухте, глазах напротив. Рука волшебника ложится на его шею.- Мы с Молли многое не успели друг-другу сказать, и этого уже не исправить. Но ты прав, он бы не хотел, чтобы мы жили прошлым. Молли всегда говорил, что уходя, мы должны оставить мир после себя лучше. Он смог. И мы тоже справимся. Спасибо тебе, что напомнил мне об этом.
Кингсли накрывает руку волшебника своей и чуть склоняет голову к плечу. Его взгляд приобретает то едва уловимое, по-особому ласковое выражение, от которого под сердцем у волшебника отзывается нежным трепетом. Посторонний бы и не заметил, но Калеб знал тонкие оттенки живой мимики Молли наизусть. Теперь он всё понимал, надо было просто смотреть глубже.
Кадуцей как-то сказал, в своей уклончивой манере отвечая на все вопросы Девятки разом, что с благословения Дикой Матери душа вернулась из посмертия. Свободная, как и любая другая, вольная выбирать свой путь.
"Какой она станет, чем наполнится и что принесет в этот мир,- загадочно улыбался фирболг, глядя на измучившегося сомнениями волшебника, - увидим со временем".
И Калеб видел теперь, будто с него сняли, наконец, сковывающую муть траурного савана и заставили вздохнуть и раскрыть глаза.
Моллимок рассказывал, что был совершенно один, когда очнулся в холодной могильной земле, беспамятный и растерянный, некому было оказать ему поддержку. Он блуждал вслепую, неспособный просить о помощи, но встречая людей, принимавших и помогавших ему по мере сил, так же не знавших, кто он и откуда, но судьба была к нему благосклонна. И он сумел прожить свою короткую жизнь так славно и так ярко, что стал тем светом, что притягивал к себе людей, оставляя в их сердцах неизгладимый след. Своей преданностью, заботой и любовью он оставил после себя семью, разрываемую скорбью, рискнувшую отправиться на Астральный план, лишь бы его вернуть. Семью, встретившую теплом и поддержкой в новой жизни, воспоминаниями и ответами на все вопросы.
Кингсли с готовностью впитывал в себя всё, чем с радостью делились с ним члены их маленькой семьи. Он знал правду о прошлом, прожитом до него. Благодаря Девятке и их памяти о Моллимоке и Люсьене он понял, что правда не всегда жестока, иногда это просто то, что нужно принять.
Он принял и в благодарность чтил эту память.
-У меня есть кое-что для тебя,- дождавшись, когда оба они немного придут в себя, Калеб чуть отступает назад, оставляя пространство между ними ровно настолько, чтобы, наконец, показать шкатулку, которую он все это время не выпускал из руки. - Я знаю, тебе не слишком по душе такое, но мне бы хотелось, чтобы у тебя что-то осталось на память.
Он открывает полированную крышку. На темно красном бархате отражая полированными гранями солнечный свет лежит украшение чернёного серебра - изящная, тонкая корона с зубцами, украшенными трилистником.
-Ты очарователен, волшебник! - И хотя внутри всё было вверх дном от пережитого и еще предстоит расставить на места то новое, чем отзывается в нем близость Калеба, смех Кингсли счастливый и легкий, искрящийся, как брызги волн, разбивающиеся о борт его корабля. Он склоняет голову, подставляя правый рог и позволяя Калебу закрепить украшение почти у самого основания. Когда застежка тихо защелкивается, Калеб оглаживает бугристую поверхность рога по всей длине до самого кончика и тифлинг гордо вскидывает голову, явно красуясь. В алых глазах вспыхивают озорные искры. - Да правит он долго!
-Es lebe der König!** - Калеб тепло улыбается в ответ.
***
Калеб еще долго провожает взглядом замершую на вантах знакомую фигуру, обласканную светом закатного солнца. Кингсли был прав, они должны были отпустить прошлое, но как оказалось лишь для того, чтобы на его место пришло нечто иное, проросло и заполнило собой гнетущую обоих пустоту и неясность, вытеснив сомнения и дав начало новой привязанности.
Улыбка не сходит с губ волшебника, он уверен, что они обязательно встретятся снова, просто им обоим нужно немного времени.
Корабль уверенно уходит к горизонту, хищно рассекая острым килем водную гладь. А вдоль борта расправив длинные, узкие крылья скользит в потоке попутного ветра альбатрос.
Фьёрд рассказывал множество морских легенд и среди них была одна о «душе погибшего моряка», что сопровождает корабли и указывает им верный путь.
Калеб уверен, впереди у команды корабля "Моллимок"*** и его капитана множество приключений и удача не оставит их, ведь если альбатрос летит рядом — впереди будет попутный ветер и спокойное море.