Work Text:
Ворон спросил — не желаете ли отправиться в странствия со своим другом Эпинэ?
Ричард подумал — насмешка, колкость, проверка верности Талигу, издёвка или коварный план. Что угодно, только не искренний вопрос. Ричард подумал о чём угодно, только не о том, как следовало ответить.
— Так что скажете, юноша?
Стакан, зажатый между ладонями, был наполовину полон; Ричард помнил, что Алва отдал ему свой и что он сделал глоток, но не помнил, сколько выпил сам. В голове не шумело, он не чувствовал себя пьяным, но мысли отчаянно не хватало ясности. Как отвечать? Нужно ли отвечать вовсе?
— Монсеньор, я хочу остаться, — сказал Ричард. На Алву смотреть не стал, так и приковав взгляд к вину. Если тому угодно смеяться, пусть смеётся. А скорее всего, Первому маршалу угодно забыть о своём вопросе, не дождавшись ответа оруженосца.
Хотел ли Ричард на самом деле остаться в Талиге? Хотел ли он пуститься в странствия с Робером? Должно быть, истинные его желания ведал один лишь Создатель, потому что сам Ричард разобраться в них не мог.
Положа руку на сердце — никогда не думал, что понадобится. Про Лаик решали матушка и Эйвон, и можно было со спокойной душой множество раз вздохнуть: "Не хочу в загон". Остаться ли ему в Олларии, решали суровые речи эра Августа: "Окделлы говорят — должен". Он принёс клятву оруженосца и следовал за Вороном, когда тот требовал, и от решений самого Ричарда опять ничего не зависело.
Выбор, предоставленный сейчас, оказался непомерно велик; точно перед ним разостлали все Золотые Земли и предложили выбрать себе судьбу. И Ричард не знал.
Стоило сказать: "Мой долг велит мне оставаться". Алва бы посмеялся, как всегда делает, стоит заикнуться при нём о важном, но он посмеётся и так.
Украдкой Ричард посмотрел в угол палатки, где светила свеча, где Алва своей маршальской рукой подливал вино адуанам, а потом подносил стакан к красивым губам и размеренно, на удивление неторопливо цедил вино. Ричард знал, как он может пить. Но почему-то сейчас Алва не топил себя в "Чёрной Крови".
Рубашка была расстёгнута, волосы — распущены, и шпага небрежно брошена в углу. Обманчиво расслабленный, Рокэ Алва казался не Проэмперадором, а обычным кэналлийским бродягой. Не хватало только гитары в руках — да та осталась в Олларии, и если бы Ричард согласился уехать, он бы никогда больше не услышал, как его эр поёт о ветрах далёких.
Он хотел услышать ту песню снова. Ту, и другую, и любые, какие придут в сумасбродную и прекрасную голову маршала. Хотел, чтобы Рокэ Алва сидел у камина, просил налить ему вина и не забыть о себе, а потом пел и говорил, говорил и пел, и никого бы не было рядом, кроме Ричарда, чтобы его слушать.
В чём смысл думать о том, чего желаешь, если поняв своё желание, сразу понимаешь и то, что не сбыться ему никогда?
Заржал снаружи Моро, и Клаус гоготнул ему в ответ, а потом они поднялись, не переставая сыпать скабрезности. Алва посмеялся, Ричард поморщился на его смех. Мужланы будто всю жизнь копили шутки, способные позабавить Первого маршала Талига, и нестерпимо было думать, что они — знают, умеют, им с ним говорить легко и вольно. С ними Алва смеялся от веселья, с Ричардом… А, к кошкам. Он не смеялся с Ричардом — только над ним.
Может, стоило бы уехать? Как понять, не пожалеет ли он о своём решении?
Полог палатки приподняли, и внутрь пахнуло сеном. Адуаны заторопились на выход. Ричард, непроизвольно, не успев остановить себя своевременно, бросил на Алву напряжённый взгляд. Что, если пойдёт и сегодня утешать бакранскую вдовицу?.. Война выиграна, вино выпито, из излюбленного Кэналлийским Вороном остались женщины.
А что, если и нет? Будто если не пойдёт, так сядет рядом с полуобморочным оруженосцем и начнёт песни петь!
— Так что ж, сударь, вы твёрдо вознамерились остаться при моей кошмарной персоне и вернуться в Олларию?
Неожиданно Алва и вправду сел рядом с наспех собранной постелью Ричарда. Прямо на засаленные ковры, которыми была устлана палатка. Сел, посмотрел вполоборота — и подмигнул неизвестно чему.
— Вас там и вправду заждалась гордая красотка? Надеюсь, вы готовы встречать её ворохом сонетов о тяготах разлуки.
— Нет, тут совершенно ни при чём…
— Ладно, — Алва коснулся ладонями лица, отнял их и поднял взгляд к парусиновому навесу. — Тогда доставьте мне радость, юноша, выпейте со мной.
— У вас же была прекрасная компания, — буркнул Ричард в ответ, даже не волнуясь о своей нелюбезности по отношению к эру. Тот не обратил внимания, лишь пожал плечами и поднял кубок:
— В самом деле? А, вы про генерала Шеманталя и полковника Клауса. Так они уже ушли, и, в конце концов, может мне вздуматься выпить с собственным оруженосцем? Вы же знаете, мне то и дело приходят на ум всякие сумасбродства.
Ричард выпил одновременно с маршалом. Тот опустошил стакан до дна, Ричард не рискнул. В вине не растворились путаные думы, и стало только хуже — слишком живо вспомнился вечер с гитарой в особняке. А вдруг, если Алва искренне спрашивал о желаниях Ричарда, но не хочет сам его выгонять, то всё-таки ещё сыграет, когда вернутся?
Ничего не подозревающий о его мечтах маршал склонил голову набок и зачем-то внимательно посмотрел Ричарду в глаза. Посреди непонятного молчания Алва ещё непонятнее поднял руку — и она зависла неподвижно в воздухе, словно он позабыл, что намеревался сделать. Затем опомнился, взялся за бутылку и налил себе ещё.
— Вы пьяны, Окделл?
— Нет, — сказал Ричард и не удержался: — А вы?
— Юноша, стыдитесь. Вы сейчас со столь неподдельным любопытством спрашиваете, словно вас не кормили со всех сторон историями о том, как благодаря помощи Леворукого мне нипочём будет выпить и целый Данар вина. — Алва вздохнул. — Вот и славно, что мы оба трезвы. Так вы категорически не хотите отправиться в Агарис с дорогим другом Эпинэ?
— Нет.
— Отчего же? Там почти как у вас дома — бедствуют и читают Эсператию. Зато некоторые волки в шкурах Людей Чести там имеют куда меньше влияния.
— Я никуда не поеду, — чеканно проговорил Ричард, собравшись с духом, — пока не получу причитающегося мне удовлетворение чести, как вы изволили мне обещать, монсеньор. И уроками фехтования пренебрегать не собираюсь. Монсеньор не освобождал меня от них.
Алва расхохотался — и из Первого маршала окончательно стал человеком. Сейчас он смеялся опять над важным, опять не благодаря тому, что Ричард щегольнул остроумием не хуже степного простака, но иначе — в голосе Алвы звучало искреннее веселье, без издёвки и горечи. Первый маршал не ехидничал над оруженосцем. Враг не измывался над сыном убитого. Ричард много раз за время кампании видел превращение кэналлийского разбойника в Проэмперадора, но сейчас случилось наоборот.
Человек Рокэ Алва, как иногда замечал Ричард, был для него опаснее маршала. Потому что менее страшный, более свободный, и с ним тянуло заговорить. И если бы только заговорить! Святой Алан не простил бы своему потомку греховных мыслей, но к человеку Рокэ тянуло прикоснуться.
Потрогать шёлковую волну волос, и белую шею, и отмерить ладонями удивительно тонкую для столь сильного мужчины талию — потрогать и убедиться в том, что он настоящий, а не прекрасный демонический мираж.
— Вы просто великолепны, юноша. Леворукий нарочно бы не придумал — отказываетесь покидать меня, лишь бы впоследствии меня убить. Ещё и благодаря моим же урокам.
— Вы сами их назначили!
— Да. И от своих слов не отказываюсь. Но всё же. Торка? Может быть, вы обрели страсть к войне, а там она не прекращается.
— Нет! — резко бросил Ричард. Алва хмыкнул, делая вид, будто всерьёз задумался.
— Не соблазнят ли вас солнечные и не загаженные эсператизмом места?Кэналлоа?
Ричард окончательно вспылил. Руки вздрогнули, остаток вина едва не выплеснулся через край. Не зная, как сказать дальше, он поднёс кубок к губам и залпом выпил. Отлично, теперь если вдруг загорятся щёки — это не от смущения, а от вина!
— Стать там вашим заложником? Вы хотите запереть меня в своих владениях ради интриг против Людей Чести?
Неужели Ворону настолько докучает оруженосец? Грудь сдавило обидой, как железными цепями. Нет, не просто сдавило, а сожгло, как будто цепи были ещё и раскалённые. Ричард наивно, глупо полагал, что неплохо проявил себя в кампанию, а Ворон готов схоронить его в Алвасете, лишь бы выгоднее разыграть партию против сторонников Великой Талигойи!
Даже когда кансилльер передавал, что Ричарду не видать своим эром ни коменданта Олларии, ни графа Ариго, кошки не драли так душу. И понятно — та ситуация в итоге разрешилась лучше некуда, а нынешняя бесповортна и никак её не развернуть. Если Рокэ Алва от чего-то устал, то…
— Да Леворукий с вами, юноша, не оскорбляйтесь, — устало усмехнулся Алва. — Мне просто… занимательно. Багряные земли? Фельп? Не желаете изучить морское искусство?
— Никуда, — с мрачным упрямством повторил Ричард. — Вы спросили… спросили, чего хочу я. Я не хочу никуда отправляться прочь от вас.
— Юноша, должен признаться, вы абсолютно невыносимы и вам невозможно угодить. Сдаётся, единственный раз, когда вы не упрямились и согласились на моё предложение без препирательств, был на площади святого Фабиана.
— Вы вольны мне приказать всё, что вздумается, монсеньор. Если вы потребуете, я уеду.
— И правда, — согласился Ворон с ленивым удивлением, будто только сейчас узнал это от Ричарда. — Но видите ли, я не имею обыкновения делать того, что мне не хочется. Это вы, люди Чести, любители связать себя никому не нужными долгами и обязательствами.
Ричард вскинул голову и встретился со взглядом синих глаз. Что за странные игры водил с ним эр? То он подыскивает любой подходящий вариант, лишь бы услать оруженосца куда подальше, то заявляет, что приказы уехать отдавать не хочет. Месяцы прошли с тех пор, как Рокэ Алва выкликнул его имя на площади Святого Фабиана, но Ричард так и не научился его понимать. Да научился ли хоть кто-то во всём Талиге?
Если нет, он бы хотел быть первым. Очередное безнадёжное желание.
— И слышать от вас, как вы упорствуете в своём "хочу", отрадно, — задумчиво протянул Ворон и сверкнул синими, как отражение неба в чистой реке, глазами. — Не хотите прочь от меня никуда… ни в Агарис, ни в Надор, ни в Фельп, ни на край света. Идите к кошкам тогда, Ричард Окделл.
И Рокэ его поцеловал.
Ричард не успел вздохнуть, не успел закрыть глаз, и руки вокруг стакана разжались от неожиданности. Разжались — чтобы вцепиться в рубашку Алвы так сильно, так крепко, что пальцы едва судорогой не свело. Или свело? Ричард не заметил.
Он неловко повёл носом в сторону, случайно клацнул зубами, чуть не прикусив Рокэ Алве язык. У самого лица послышалось тихое кэналлийское ругательство, Ричард издал жалобный и высоко стон, но застыдиться не вышло — так быстро стон поймали, сцеловали, вылизали во рту. Рука Алвы беспорядочными кругами ерошила ему волосы, вторая держала за шею, и Ричард дышал ему в рот, и словно пил воздух из лёгких Алвы, и всё это казалось более странным, более безумным, чем любые сны о живых камнях.
Но это было. И это было невыносимо, одуряюще, хуже касеры пьяняще — хорошо.
Рокэ Алва был первый, кто спрашивал о его желаниях, и первый, кто научился их исполнять ещё до озвучивания, и пропала нужда себе напоминать, кто он такой, а кто такой Ричард, потому что теперь, теперь Ричард знал главное и лучшее.
Рокэ Алва — это тот, кого он обнимает до судорог в пальцах. Целует до боли в губах. Это то, каков он человек. Не Ворон. Не внушающий страх маршал.
— Я всё равно вас вызову, когда придёт срок.
— Не сомневаюсь в вас ни капли, — Рокэ вдруг порывисто прижался губами к его виску, и Ричарду показалось, что сердце у Ворона в груди стучит громче и заполошнее всех камней из магического сна. — Обещаю, что никакое, хм, освоение любых других полезных навыков не будет в ущерб нашим урокам фехтования.