Chapter Text
У Лиама приступ, истерика, fit. Черный зрачок фуксию радужки съел, поглотил, прожевал, проглотил без остатка. У Лиама губы разорваны в клочья, улыбка чеширская расползается, застывает, все зубы в крови обнажая. Уголки рта искривляются, как при апоплексии, тонкая нитка слюны капает на пол. Кап-кап, кап-кап раздражает.
Рука худощавая, словно через мясорубку прошедшая — торчат наружу кости из алебастра, ошметки мяса свисают вокруг, и алое-алое-алое льется, ни в какую не хочет стоять.
— Лучше бы я подох в этот раз, правда, Роджер? — он лыбится во все тридцать два, почти что блаженно, на самом донышке глаз лишь мольба — помоги, защити. — Добей меня, сможешь?
Проклятие отпускает, и Лиам вдруг снова может дышать и шептать еле слышно. Что же он успел натворить в этот раз? Ответ вертится на кончике языка у Альфонса, замершего за дверью подвала. Альфонса с посеревшим лицом и пустыми гляделками, темнотой переполненными.
У Лиама кожа нежная, полупрозрачная, все переполненные синильной кислотой венки на запястьях можно пересчитать. У Роджера пальцы грубые, все в мозолях и шрамах. Запястье Лиамово помещается в них целиком.
Роджер не злится, ничуть, он в бешенстве лютом. Собака дворовая с пеной у рта. В янтарных глазах не ненависть, нет, а лишь неясное что-то, следы от застывших подохших жуков. Инклюзы глаза. Лиаму кажется, он может даже все лапки паучьи пересчитать, если подольше посмотрит. Но сил нет, и он отворачивается, губу поджимая.
Роджеру лекции о ценности жизни еще в университете остопиздели сил нет, и клятву Гиппократа он давал, скрестив пальцы за спиной. Но глядя на Лиама ему хочется орать, надрывая глотку, задыхаясь, разрывая легкие, как при погружении на самое темное дно.
— Терпеть не могу лицемеров, — сквозь сжатые до одури, до боли в висках зубы рычит едва слышно.
О, Роджер злится, Лиам вдруг думает, что он мог бы его на две части порвать одними руками. Но Роджер совсем не такой, его грубые огромные руки лишь вновь зашивают и штопают, вгоняют киноварь обратно в тонкие венки.
— Только попробуй мне сдохнуть, — змеей ядовитой шипит, иголкой длиннющей себя протыкая. Готов поделиться всем без остатка.
Ломаный-переломанный Лиам за каплями красными наблюдает, о глупостях всяких раздумывая.
Роджер Эллиса любит — пушистые кудри из сумрака пальцами треплет и вкусную сладкую булку в ладони пихает. Роджер Альфонса любит — пусть тот и скалится злобно, ладонь тяжеленую с плеча сбрасывая. Роджер Элберта любит — легким супом с серебряной ложки кормит, на горячую жидкость перед этим подув. Роджер Харрисона любит — синяки под глазами от чтения пальцем разглаживает и чашку с чаем и тремя кубиками сахара сует. Роджер Виктора любит — всегда тихонько смеется с неудавшихся фокусов. Роджер Уильяма любит — вечерами под звуки Шопена довольно под нос мычит. Роджер и Джуда по-своему любит — пусть и чертыхается громко, очередную пулю шальную из него извлекая.
Роджер всех проклятых любит… А Лиама нет. Ну правда, за что его можно любить — гадкого, противного, тупого, вечно все портящего котенка с провалом чернющим в груди. Роджер часто ругается, по лбу костяшками пальцев постукивает и градусник в розовый рот пихает без всякой там нежности.
И Лиам знает, что любви не заслуживает. Он ведь глупый, слабый, мерзкий, бесполезный ублюдок. Он просто не должен существовать, ему надо с разбега в окно сигануть, на радость толпе кувырок совершив.
Пальцы тяжелые на загривке тянут все ближе и ближе, пока вздернутый Лиама нос в широкую грудь не тычется. У Лиама из двух дырок бездонных слезы искрами сыплются.
Роджер Лиама не любит, нет. Обожает.