Work Text:
они все похожи на наркоманов, они кайфуют
они убивают — это модно, это модно.
улицы убаюкивает лоснящийся свет неоновых вывесок, рассыпающийся по фасадам зданий. он переливается, нервничает, смеётся и плачет. он живее, чем каждый, здесь стоящий. живее, чем те, кто прячется в тени, изгибаясь в преусловатых фигурах – одержимые метом и страхом остаться свободным.
сонмок чувствует, как заебался уже в момент, когда переступает порог – эту неощутимую, преусловатую линию, отделяющую его от греха. тёмный, безжизненный коридор дышит духотой и чем-то необъяснимо горьким. сонмок это место ненавидит почти так же сильно, как себя самого. оно рассыпается черным порохом в его снах и тащит его за собой – прямиком в ад. сонмок задыхается от одного вида дверной щели, из которой сочится желтый свет – двадцать первый век на дворе, но у них над потолком по сей день шатается лампочка ильича, раздражая своим мерцанием.
– доставки закончены. – сонмок бросает потрепанный черный рюкзак на вельветовый пыльный диван, наверняка тоже когда-то был черным.
наконец тащит с лица медицинскую маску, а с головы – капюшон изношенной зипки. оба черные. босс говорит, что он похож на маньяка-преследователя, но альтернатив не предлагает. сонмок считает, что он отлично сливается с толпой. ровно до тех пор, пока всеобщему взору не предстает бритая голова – привык с детства, подкрепил прошлогодней срочкой, освободился весной. наверное, сослуживцы отбили бы ему голову сапогами, если бы узнали, чем он промышляет здесь, на свободе.
– хорошая работа.
за ветхим письменным столом мужчина лет сорока – лысоватый, без переднего зуба, да и в целом гаденькой наружности, напоминающий скорее старую морщинистую игуану, чем змею, расплывчатым партаком обвивающую его предплечье. он слюнявит несколько омерзительно желтых купюр, отсчитывает зарплату своего подопечного – молодец, сонмок, отлично поработал, сонмок. бросает их небрежно, заставляя разлететься по всей поверхности стола, словно крошечное конфетти. играется, сука, нервирует, проезжается катком по трещинам на черепушке. ломает последнюю волю – у сонмока её уже не осталось. лампочка качается вновь – наверняка, от сквозняка, со свистом снующего в щелях окна под потолком. сонмок делает шаг вперёд, позволяя разглядеть себя получше, повнимательнее. собирает купюры, пересчитывает тоже – старый мошенник не имеет ни чести, ни совести, наживаясь на их костях.
– здесь много. – сонмок в эти игры играть устал, уже не маленький, жизнь научила, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, как ты красиво её не украсть. несколько купюр летит обратно, издевательски планируя прямиком под ящики стола.
– потому что у нас есть еще один заказ. – престарелый мудак тут же ёрзает на стуле, заметно перебарываю в себе желание тут же нырнуть на пол в поисках денег. – одни хорошие постоянники заказали «совместный приём».
– я похож на проститутку, по-твоему, чед? – сонмок в предложении явно не заинтересован. отступает на шаг, прячет деньги на дно рюкзака.
чед моментально вытягивается по струнке, щурит свои и без того маленькие глазки, цепляется пальцами за край стола, занося под свои короткие обгрызанные ногти крохотные занозы. становится лишь сильнее похож на сморщенную серую ящерицу, но опасность представляет едва ли. сонмок на провокацию не ведется вовсе, хотя всегда держит ухо востро, готовый бить или бежать – нельзя гнушаться любыми способами на выживание в этой среде.
– ты, кажется, забыл, что ты до сих пор жив только, потому что тебя привел сам господин чхве. – ящерица шипит, вытягивает и изгибает шею, раздражается. – ты должен быть благодарен и без вопросов хвататься за любую работу, потому что больше тебе спрятаться негде.
сонмок замирает, точно статуя – инсталляция современного искусства, в полной мере отражающая пагубное влияние капитализма на человеческую полость рта. сонмок чувствует, как начинают ныть клыки – не долечил на гос.обеспечении в армии, теперь придется мучаться ещё лет пять, работая на стоматолога и миску риса. жаль лишь, что зубы за это время сотрутся в труху, в злости стиснутые до первых трещин и захваченные черными дырами изнутри – сверкать металлокерамикой не придется. сонмок срывается с места также быстро, как пришёл.
– вышлю адрес в телеграме. – чед в тот же момент звучит ласково и елейно, разглядывая удаляющуюся спину. – товар возьмешь у операторов!
сонмок думает, что сходит с ума, когда заевшая безвкусным столичным воздухом мысль о контракте становится попросту тихим демоном, щекочущим извилины. спрятаться в пятнистой зеленой форме, сливаясь по меньшей мере с сотней таких же, как он сам, уже удавалось – за индивидуальность били по почкам и заставляли жрать землю. под трибунал не попал лишь по счастливой случайности. стать кем-то, вроде пушечного мяса или собаки на привязи, сейчас даже льстит, но не дает надежды – в первую очередь на карьерный рост. сонмок согласен быть даже погребенным заживо.
сереющие в запахе пыли и тумана дворы сонмок ненавидит. тяжелые металлические двери со сломанными, покосившимися домофонами, обшарпанную краску подъездных стен, шаткие перила и сколотые по краям ступени – ненавидит тоже. в них прячутся белые мокрицы и черные тараканы, в тени углов выжидающие жертву пожирнее – сонмоку кажется, что даже он им теперь по зубам.
дверной звонок хрипит и мучается, выдавливая из себя последние признаки жизни. сонмок мучается тоже – ожиданием. по ту сторону что-то скрежещет, цепляется тонкими ногтями за цепочку, проваливается к стене. два щелчка до победы, до самого конца. сонмок тянет капюшон на глаза лишь сильнее.
– доставку заказывали? – вопрос скорее для начала диалога, который ни за что не сложится в будущем, это понятно уже по скосевшим глазам юной особи, лоснящейся по краю двери.
она отступает на шаг, не задавая вопросов, и лишь бездумно улыбается чему-то в пустоте, стоящему между ними. сонмок к таким видам привык с осени.
квартира изнутри – историческое достояние дружбы народов когда-то далеко в прошлом. напротив входа – двустворчатая дверь с мутными от жира и гари стеклами, одно из который разбито вдребезги, будто били намеренно – кулаком. одна из створок – та, что с целым стеклом, – гостеприимно распахнута, позволяя рассмотреть происходящее внутри. за ней виднеется комната – из мебели один лишь раскладной диван, застеленный какой-то затертой простынью, некогда бывшей фиолетовой, если отталкиваться от света фонаря, светящего прямо в окно. в комнате человек – его руки безвольными лентами растекаются по полу, голова его упирается в простынь, а белесое пятно на ней образует идеальный ореол, создавая по меньшей мере образ великомученика. сонмок видит лишь грязь.
по левую сторону от входа – коридор с чередой исцарапанных, избитых дверей, одна из которых вовсе стоит рядом с косяком, словно придерживая потрескавшиеся бетонные плиты. по правую – необъяснимый кусок жилплощади, намеренно сломанный и вывернутый в неестественной позе, залитый грязным, тусклым светом одной из двух распахнутых на нём дверей. сколько ублюдков за каждой из них сонмок считать не хочет – проблемы с математикой были с младших классов. не хочет и видеть их лица – лучше пусть в кошмарах тела будут безликие и немые, притягивающие окровавленные костлявые пальцы к его голове. о таких кошмарах можно только мечтать, в реальности же видит лишь обрывки прошлого, скомканные и мятые простыни.
– который? – сонмок вновь привлекает внимание девушки, но не встречает понимая в её глазах.
– справа. – голос хриплый и неощутимо далекий. слишком трезвый для этого места, если судить по предыдущим.
сонмок впивается взглядом в мужской силуэт ни то желая лучше рассмотреть, ни то в попытке оценить риски – одно другое не исключает. мужчина перед ним высокий и тощий. на нем висят брюки, тщетно подвязанные на поясе веревкой, напоминающей бельевую, и майка висит тоже, оголив острые плечи. он не говорит больше, но сонмок уверен, что у него кривые, гнилые зубы, некоторые из которых отсутствуют вовсе. весь он создает впечатление крайне неприятное, но в то же время грозное – о том, что это хозяин притона можно догадываться, но никогда не говорить вслух. он обнимает девчонку за плечи и взглядом указывает на существо, печально привалившееся к стене там, в свету за распахнутой дверью – библейские мотивы, рвущиеся из грудной клетки, с трудом вздымающейся над окоченелым телом. сонмок чувствует, как тошнота поднимается вверх по пищеводу, обжигая глотку – не ел со вчерашнего дня, пренебрегая собой больше, чем измятой сигаретной пачкой в заднем кармане джинсов.
два шага ближе в надежде ошибиться в ностальгических приступах, разъедающих мозг хлоркой каждую ночь – дальше не будет лучше. дальше никак не будет. гнилостный запах здесь повсюду, его слышно даже на улице, но кажется, будто здесь, в нескольких сантиметрах от его прошлого, он становится резче, сильнее – не сблевать прямо здесь, на этот живой труп кажется задачей со звёздочкой.
донха выглядит плохо – даже отвратительно для того, кто мечтал о большем. мертвецки белое, осунувшееся лицо с россыпью пятен – трупных или болезненных сонмок знать не хочет. впалые щеки, неухоженная щетина и россыпь кровоточащих язв по рту. стеклянные, иссохшие глаза, бездумно впившиеся в трещины на туалетной плитке. безвольно обвисшие дряблые руки и едва заметные подтеки вен, разбегающиеся от чернеющих гематом – сонмок таких не видел.
сейчас сонмок не хочет верить – картина перед глазами вызывает по меньшей мере омерзение, в первую очередь к себе самому, когда удается опустить взгляд ниже, на чужие джинсы, рваные по последнему писку моды лет десять назад. запах гнили объясняется сразу, не оставляя места загадке. у донха гниют ноги и на шутку это не похоже вовсе. воспаленные, покрытые сухой коркой ожоги разъедают голени до костей хуже всякой кислоты. на бедрах незаживающие язвы трещат по швам от поступающего гноя – наверняка, зудят и лопаются под обломками грязных ногтей. сонмок впервые думает, что отсутствие рвотного рефлекса в этом аду – вещь попросту необходимая. ровно так же, как и отсутствие долговременной памяти.
«момо, мне пиздец. – у донха голос дрожит истеричными нотками в каждом мгновении. – они меня убьют.» – сонмок звонок сбрасывает.
– он же и так объебаный в сопли. – сонмок опускается рядом, но касаться боится.
– тебе что, мало платят? – у хозяина голос скрежещет и скрипит. – просто делай, что говорят.
«он умрет» – то, чего сонмок не говорит, вынимая из рюкзака товар.
«он не жилец» – то, чего не произносит, выпуская из шприца лишний воздух.
«он много знал, да?». – то, чего не произнес бы даже под угрозами.
сигаретный дым обжигает лёгкие. смолы оседают на дно, щекочут грудь. на улице слишком тепло для конца декабря. туман стелется меж бесконечных рядов разношёрстных домов, обволакивая их и проникая в каждый богом забытый уголок. в ночной тьме создает впечатление мистическое и ненастоящее, похожее скорее на кошмар – не спал уже два года. судьба преподносит ему подарок в канун нового года и отказаться от него можно едва ли.