Work Text:
1.
Чжун Ли прибывает в Мондштадт на повозке, груженой коробками и тюками. Солнце высоко, узкая тропинка вдоль скал укрывает от жары, но не от духоты, поднимающейся от разогретой на солнце воды ручья.
Вся его жизнь — безделушки, камни, памятные сердцу вещи, в миру называемые антиквариатом и просто барахлом, — сложена и бережно упакована в ящики. У него есть два вороных, эта нехитрая повозка, мора, которую ему дала Ху Тао, документы, которые ему дала Гань Юй — и целый мир, оставленный где-то далеко-далеко, за скалами. Мир, который он привык считать своим, полный печали и ранящих воспоминаний.
В Мондштадт ради исцеления от вины и во имя свободы от долга перед своим народом он планировал перебраться не первый год. И даже не второй. Как-то вдруг оказалось, что ему есть за что цепляться. Что он оброс милыми сердцу вещицами, которые не так-то просто собрать в сколоченные коробки, и увезти прочь.
Иногда коробки казались ему похожими на гробы, и он замирал с очередным подаренным некогда чайным набором в руках, не спеша убирать и обкладывать соломой. Становилось больно сердцу, и между темных бровей пролегала морщина.
Не сразу древнейший из семерых Архонтов осознал: он боится. Как многие древнейшие до него, он боится перемен. Не в мире — в жизни, отлаженной до мелочей. Закостенелой в своих однообразных ошибках.
Каменный мост в город не спешил показываться, сам город на острове посреди озера — тоже. Зато была непривычная статуя архонта — Барбатоса — на другом конце долины, а в долине — виноградники, которым не было конца и края, и среди них — жемчугом на ладони — роскошно выглядящее здание в непривычном глазу стиле.
Чжун Ли проверяет, как держится все его имущество, а потом неспешно правит коней к дороге. Красоваться там не перед кем и бравые кони все больше выглядели, как простые лошади — хоть он и останавливался по пути, чтобы дать им передохнуть, однако упряжь не снималась с взмыленных боков уже пару недель: Чжун Ли не помнил, как запрягать обратно, и если привязать животных к оглоблям он ещё мог, то остальные хитрости оставались хитростями. Рисковать загубить коней, неправильно что-нибудь где-нибудь обвязав — он был не настолько смел.
Край виноградников оказался рядом быстро. Виноград рос на скалах, тянулся по ним подвязанными плетями, ввысь и вширь, и где-то за этим изумрудным богатством наверняка можно было скрыть целый город.
В таком месте обязательно должны хаживать Похитители сокровищ. Вот только их не было. Ни их, ни купцов. Даже хиличурлов не было.
Странно, но очень на руку ему. Разрушать очаровательную рутину совсем не хотелось. Скука бальзамом проливалась на утомленный разум.
Вскоре проселочная дорога сменилась редкими вставками камней, выложенных с намеком, что когда-то они были полноценной мощенкой. Вместо виноградников вокруг оказались мощные деревья, которые Чжун Ли с первого взгляда не узнал, а под ними и за ними оказались небольшие домики. Такие ажурные, из глины и камня, с забавно вздернутыми крышами, словно кто-то положил цветок колокольчика на стены, закрепил и покрыл его черепицей. Виднелись широкие трубы, тут и там торчали редкие заборчики — делить территории было не с кем, некому и некогда. Логично, что все жители занимались охотой и виноградом, а уже в свободное время — своими домами.
От перспективы выпить чаю не в одиночестве и послушать о чужом быте зачесались ладони, и бывший консультант бюро чуточку ускорил жеребчиков. Те, тоже явно что-то надумав себе, подчинились, и меньше чем через четверть часа Чжун Ли уже с интересом смотрел, как суетится юркий старичок-мондштадтец, разбирая нехитрые, как оказалось, упряжные узлы.
Кони приободрились, загарцевали, но влюбленные в тюки сена под рукой у нового укротителя послушно позволили вести себя к реке. Чжун Ли поразился, что с живыми существами может делать нехитрая ласка, и махнул рукой на возможное самоуправство.
Дальнейшее Чжун Ли не интересовало — старичок взялся возиться с его лошадьми только по той причине, что пахать на них гораздо удобнее, чем на себе. Оказывается, некие рыцари Фавония, уходя в неизвестный поход неизвестно куда и зачем, забрали всю копытную братию из региона. И боевую, и тягловую — ближайшие пахотные лошади обитали в Спрингвейле, и в сезон посадок люди готовы были драться за право их арендовать.
Сразу двоих коней, да еще и обученных, ласковых и совершенно точно своих собственных, готовы были оторвать у Чжун Ли с руками. День-другой их ожидал плановый отдых, смена подков, выпас на травке у реки, а на после обитатели деревни вокруг Винокурни уже начали занимать очередь, чей огород будут распахивать с утра, чей к обеду, а чей постараются разработать к ужину.
Какая малость — две лошади, а народ приободрился и повеселел. Что с них взять, с землепашцев?
Чжун Ли привычно обособился от нюансов, которые не играли особой роли. Главное, что его вещи, все эти громоздкие коробки, поплывшие во все стороны тюки и узелки, сложили поодаль, надежно прикрыли брезентами, придавив концы камнями, а его самого послали в то самое роскошно выглядящее здание, посоветовав спрашивать Аделинду.
Аделинда оказалась белокурой молодой женщиной с большой связкой ключей и парой нерасторопных подчиненных. Облеченная властью, она походила на военачальника взглядом, а статью продолжала оставаться женщиной. Напоминала она ему секретарей Лунного павильона, только в разы ближе, проще и теплее. Чжун Ли держал перед ней ответ, как солдат перед генералом — такова была ее власть и в этом была ее сила.
— Значит, перебираетесь к нам, чтобы осесть и жить спокойно, — Аделинда подаёт чай по-мондштадски, и Чжун Ли приходится вспоминать, как его пить здесь, чтобы на него поменьше косились. Получается не очень — он все равно долго дышит над чашкой, определяя сорт и добавки, и едва сдерживает комментарий, что здесь вообще не умеют пить чай, равно как и заваривать его. Язык он прикусывает в последний миг, делает вид, что пригубил — и отставляет чашку.
— Верно, — Чжун Ли улыбается немного печально. — Я специалист по истории Ли Юэ и работал в столь узкой специализации консультанта, что это завело меня в весьма печальную ветвь профессий, где я не просто достиг своего потолка — я его обозначил. Теперь мне хочется от всего этого… отдохнуть.
Желание простое и понятное, пусть и не очень определенное. Однако Аделинда улыбается.
— От тоски у нас здесь осталось всего одно лекарство, — говорит она загадочно, и именно так Чжун Ли обнаруживает себя посреди виноградников с корзиной для сбора и в смешной плетеной шляпе.
Это не вяжется с его привычкой носить шелковые рубашки и кожаные ботинки, но ему показывают, как даже женщины снимают обувь, как ослабляются воротники и закатываются рукава.
— На первый раз — не очень долго, — советует Аделинда, но Чжун Ли собирает половину корзины, бережно щелкая ножницами — и ему неожиданно нравится, хотя потом болят плечи и воздетые руки, и шея.
Вечером у него забирают на стирку грязную, пропитанную потом одежду, выдают хлопковую рубашку и чужие брюки — они ему коротки, но Аделинда приседает и с улыбкой вытаскивает нить из шва. Подшитая ткань спадает вниз, и брюки становятся длинными даже ему. Чжун Ли вслух поражается тому, что первоначальный хозяин одежды должен лбом сбивать притолоки и цепляться за люстры, и тогда все горничные начинают хихикать.
— Сразу видно человека, всегда обшивавшегося на заказ, — усмехается женщина, безобидно закатывая глаза и покачивая головой. На её губах следы от зубов — она часто их кусает, пусть это и не было замечено им за день.
Что-то тревожит сердце здешней хозяйки, и Чжун Ли решает не стрелять своей наблюдательностью обратно. В конце концов, мучить догадливостью женщину — дурной тон. Ему хватило в свое время смелости сообщить о своих наблюдениях Хранителю Облаков — с той поры она никогда не мешкала высказывать ему все то, что замечала сама, особенное удовольствие получая от предположений, что именно довело до той или иной ситуации предмет односторонних обсуждений.
Ночью Чжун Ли спит беспробудным сном, спокойным и долгим — чистая постель застелена льняным полотнищем, и он засыпает и просыпается в одной позе — если бы не тело адепта, затекшие мышцы были бы немногим податливее камня.
А перед рассветом его будит негромкий хлопок двери.
Негромкое «с возвращением, хозяин» заставляет его успокоено опустить ресницы и поменять положение, уклоняясь от заглядывающего в окна солнца.
Он поспит еще немного, пользуясь оправданием долгой дороги и первой ночевки в настоящей кровати за многие недели — в конце концов, в своём путешествии он не спешил.
А после завтрака, необычайно позднего по сравнению с тем, к чему он привык, Аделинда говорит ему:
— Хозяин сказал, что видел упакованные книги в ваших вещах. Много, много книг. Здесь неподалеку есть оставленный уж сотню лет как домик. Местные его не любят — он принадлежал местной аристократии и отошел господину за бесценок после погашения их долгов. Желаете посмотреть?
Чжун Ли очень даже желает.
2.
Дилюк Рагнвиндр пожимает плечами, когда Чжун Ли спрашивает на каких условиях щедрое предложение вообще существует.
Он не уверен, что проживет в этом месте больше пяти лет. На самом деле он вообще пока не представляет себя на этой земле — чужой и ему не принадлежащей.
В голове мелькает мысль, что нужно было ехать в Цинце или Цаоин. Просто в первой его ожидали бы глазурные лилии и тысяча воспоминаний о смерти Гуй Чжун, а вторая день за днем топила бы его в сборе чая — там все жители занимались этим, даже те, кто в мягкие зимние дни пекли хлеб из привозной муки, лепили горшки и гоняли стада козлов подальше от чайных плантаций.
— Восстановите особняк, — в конце концов возвращает его в реальность мужчина. — Ваш глаз бога — лучшее вам подспорье, пользователи гео не самые частые гости в наших землях, даже если вспомнить орден. А если в процессе домишко превратится в павильон — тем лучше. Будет местная диковинка, — адепт не может не заметить, что деловая жилка в этом юноше имеется.
— А цена моих усилий?.. — также не может не спросить Чжун Ли, складывая руки на груди. Мужчина в ответ вздыхает, улыбаясь чуточку снисходительно.
— Стоимость ремонта и отстройки я могу покрыть полностью, если вы не планируете выкупать землю и здание целиком, — предупреждает он, усмехаясь. — А с выкупом земли возникает заморочка, завязанная на том, что большая часть региона принадлежит если не Ордену и Собору, то великим кланам. Но я могу сдать вам эту землю, за, скажем, пятьсот тысяч на десять лет. Потому что это базовая цена земли здесь. То есть, пятьдесят тысяч за год, которые вполне можно оправдать не месяцем стройки, а первой же неделей. Насколько я знаю, средней руки отель в Гавани за комнату в день берет дороже.
Чжун Ли согласно кивает: по меркам Гавани, пятьдесят тысяч — это стоимость подачи чая в Глазурном павильоне. Вообще не деньги, но для простого смертного, сумма аренды покажется изрядной.
К счастью, Чжун Ли всегда может заняться изготовлением украшений и работой с камнем. В Мондштадте для него не так много клиентов, но близость к Винокурне рождает разом сложности и перспективы — пара безделушек в здании, брошь для галстука, продемонстрированная в нужное время господином Рагнвиндром — и ниточка заказов потянется сама собой.
— Если результат вашего труда окажется достойным — это окупится. Если нет — хоть не так обидно будет, — договаривает мастер Дилюк. Чжун Ли одобрительно кивает такому подходу, и думает, что строить дворец смысла нет — в зависимости от облика здания, реконструкция почти наверняка будет удачным решением.
— В чем подвох? — спрашивает он вслух, припоминая, что заброшенный на сто лет «домик» успел получить характеристику «особняк» в чужих устах.
Мастеру Рагнвиндру явно нечего терять, либо ему плевать, согласится Чжун Ли или нет, потому что он невозмутимо загибает пальцы, перечисляя откровенно, с чем придется столкнуться:
— Лестницы к самому особняку там нет — породы смещались, а дерево, пусть даже дуб — недолговечно, если за ним не ухаживать. Близость к Арене Борея — он кто-то вроде духа или ваших адептов, и не так, чтобы был рад людям. Волчьи стаи — отдельным пунктом, но там, где волки, там и их дичь. Половина садов Каньона светлой короны наполнена кабанами, и иногда волки выгоняют их к охотникам в Спрингвейл. Шум стройки однажды закончится — и кабаны вернутся, а гонять их палками значит нарываться на твердолобый ответ. И самый противоречивый нюанс — под плато проходит Ущелье Пьяницы. Дорога слишком разбита, чтобы по ней везти материалы, поэтому в основном там ходят люди, с шумом и весельем, но и Похитители сокровищ там тоже ходят и даже не сильно скрываются, — Дилюк показывает пальцы, сжатые в кулак. — Те, кто попросятся к вам на ночь, могут оказаться вовсе не путешественниками, а грабителями.
Чжун Ли трет подбородок — последний пункт самый раздражающий. Он, конечно, примет меры, но если привести в порядок дорогу Ущелья, то шума только прибавится, и возможно роскошные виноградные кущи там и тут перестанут досчитываться материала для виноделия. Это вопрос, который можно было бы решить управлению города в долгосрочной перспективе — и который очевидно не может быть решен не только благодаря скромности и терпению недовольного владельца виноградников.
Чжун Ли навскидку может назвать минимум два обстоятельства, которые мешают: невозможность Ордена контролировать поток путешественников и охранять проход, а также отсутствие достойной рабочей силы в регионе и оплаты для этой самой силы.
Но если Чжун Ли придётся брать на себя доставку материалов и часть работы, то заниматься ещё и охраной караванов он не сможет. Наемные же рабочие — это дорогая услуга, почти роскошь для скромного путешественника, которым он пытается себя выставить.
В его случае, потребуется капелька чуда и немного терпения, чтобы ремонтные работы над зданием завершились раньше запланированного — и в основном его усилиями. Простому смертному это, безусловно, недоступно. А значит, с ремонтом он будет возиться не день, не два, а несколько месяцев.
— Я оценил, что шум и Похитителей сокровищ вы разделили между собой, — улыбается он терпеливо ждущему ответа хозяину, и тот сдержанно кивает, элегантно удерживая в воздухе чашку.
Примечательно, что Чжун Ли сегодня подали чай по всем правилам Ли Юэ в посуде Ли Юэ, но мастер Дилюк пьет из фарфорового сервиза, изготовленного по всем канонам мондштадского мастерства. Нет сомнений, что всего за сутки с его прибытия в регион, кто-то ответил на вопрос, действительно ли Чжун Ли — это Чжун Ли.
Безопасность, немногим уступающая безопасности Цисин, а скорость — и вовсе превосходящая.
Очень интересно.
— Возможно, я смогу дать вам ответ, как только увижу, с чем предстоит работать, — дипломатично предлагает мужчина, и мастер Дилюк согласно кивает, тут же требуя подготовить лошадей.
Его управляющий, ждавший возможности подсунуть владельцу очередные бумаги, недовольно расправляет усы, когда Чжун Ли снисходительно улыбается, ощутив в господине Дилюке человека, который для взваленной на него ответственности еще слишком молод.
Иначе бы мастер Дилюк не уклонялся бы от своей работы столь неизящным образом, как сопровождение какого-то иностранца.
3.
Домик все-таки оказывается особняком. Десятилетия к нему немилосердны — он порос грибами филанемо на крыше, стекла выбили ветра и камни озлобленных людей. Камнепад минул его чудом, несколько бурь повалили вековые деревья, промороженные от самых корней раздраженным соседом в волчьей шкуре.
Чжун Ли ведет ладонью по каменным перилам у входа, считывая память потенциального жилища — ссоры поколений обитателей, злоба прохожих, одиночество здания, созданного, чтобы защищать семью. Старые хозяева оставили дом сто лет как, боясь жить на перепутье и не в силах спокойно видеть залог чужого благосостояния с высоты плато. Новый хозяин просто взял под руку то, что сделалось ненужным — жест давателя милостыни в час нужды, который Лоуренсы не могли простить.
Тем не менее для заброшенного, особняк в хорошем состоянии — его не жгли и его не топило. Андриус не порадуется гулу земли, когда Чжун Ли начнет осваиваться, но и он не просто так ворочался в морозной тьме, стремясь избавиться от людей.
Пока мастер Дилюк вяжет лошадей, Чжун Ли успевает войти и осмотреться вокруг. Замены требует часть опор крыши, ставших проседать под весом черепицы, пол придется менять везде, возможно даже каменный — в некоторых местах он зарос мхом до такой степени, что нельзя понять, какой материал погребен под ним.
Оконные рамы рассохлись, осколки некогда дорогих витражей остались лежать на широких подоконниках. Можно озадачиться и отлить заново, но Чжун Ли думает о том, что может подправить коньки крыш, надстроить балкончики по своему вкусу, превратить окна в дверные проемы, чтобы любоваться долиной, а рамы прикрыть бумагой, и особняк сохранит лишь коробку стен — прочее ему под силу переложить, даже пол, некогда выложенный качественным камнем и драгоценным паркетом.
Дерева понадобится столько, что Ущелье Пьяницы придется восстановить и наладить по нему переход, а красной краски доставить — и того больше. Шелковицы он не получит, не здесь, но волчьи крюки растут совсем рядом. Значит, краску он может сделать и сам.
— У меня же полная свобода творчества, верно? — рассеянно уточняет мужчина, заслышав за спиной шаги, и улыбается, услышав:
— Делайте, что хотите. Все неудачи и архитектурные излишества на ваш страх, риск и за вашу мору.
Чжун Ли вздыхает, как и должно вздыхать человеку, который всего лишь консультант, историк и вообще в поисках покоя и отдыха.
Но вспоминается Аделинда и ее «от тоски здесь осталось лишь одно лекарство», и Чжун Ли впервые думает, что знает, от чего народ Мондштадта предпочитает роскоши — возню в земле и спокойную жизнь без попыток прыгнуть выше головы.
Они просто не хотят усложнять себе жизнь, взваливая на плечи вторую непосильную ношу, когда не снята первая, и сейчас Чжун Ли очень сильно их понимает — в Мондштадт требуется вкладывать деньги, которые простой народ позволить себе не может, а Орден — рыцари Фавония играют благодетелей где-то совсем не здесь, и деньги тратят тоже не здесь, обескровив собственные земли с точки зрения экономики.
Моракс никогда не мог понять, как Барбатос позволил себе отринуть корону — вся драконья жадность стяжателя земель билась в агонии, когда он сотни лет смотрел на оставленные королевской кровью территории соседа, где у аристократов не было стопоров, а у народа — власти переменить ситуацию.
Что ж, теперь он знал, что у некоронованного короля Мондштадта были все ключи, чтобы с легкостью занять причитающееся ему место, но он предпочел не занимать его с самого начала, как и сам Моракс, дергая ниточки из тени.
Политика почти гениальная — тут Чжун Ли вложится в приведение дороги Ущелья в порядок, задарма, используя только власть над стихией или же наняв приличных рабочих. Экономика запустится, как вода цепляет лопасти водяной мельницы, и все закрутится, набирая ход — потянутся караваны из Ли Юэ и Сумеру, в порт войдут торговые корабли. Сознательный люд пойдет прокладывать кирпичики по ямкам пеших троп, как грибы после дождя повысыпают времянки поставленных вдоль дороги отелей, обязанных отчислять налоги в Орден, появится больше ловкачей и больше частных охранников начнут продавать свои услуги, опять же обязуясь регистрироваться и получать лицензию.
Мастер Дилюк сдаст комнаты на винокурне, дорого продаст драгоценное вино, потому что урожай от наплыва всевозможных нахалов пострадает весьма серьезно и цены на вино взлетят. Потом ему придется нанять охрану или же он в очередной раз растрясет город, выражая порицание эффективности военного органа, и тогда ленивые рыцари будут таскаться каждый день в патрули, а не суетливо слоняться по городу и считать ворон у въездных ворот — Чжун Ли по сию пору был впечатлен тем, что стражи границ от Ли Юэ эти самые границы обороняли, толкаясь на всех крупных маршрутах в постовых вышках, а от Мондштадта было… было…
Не было от Мондштадта ничего, кроме звенящей тишины.
На осмысление всего этого уходит пара минут, за которые Чжун Ли успевает вместе с сопровождением обойти первый этаж и начать подъем на второй. Здесь вещевого мусора гораздо больше, будто кто-то из путешественников все же останавливался в закрытом доме. Бывший консультант видит, как мрачнеет мастер Дилюк, заприметив типичные для перевалочного пункта Похитителей сокровищ атрибуты в виде потрепанных карт, мешочков со всяким хламом. Из одного, стоит подопнуть трухлявую холщевину, высыпается крупный жемчуг, достойный того, чтобы его подарили Нин Гуан — мастера не осмелились портить материал варварской сборкой бусин на нить, и теперь Чжун Ли поднимает это сокровище и передает в чужие руки, рефлекторно перекатив тройку крупных жемчужин по другой ладони.
— Потерпите меня на винокурне еще пару недель? — Рагнвиндр непонимающе моргает, рассматривая через прореху в мешочке доставшиеся праведно неправедные сокровища, а Чжун Ли слабо улыбается. — Мои кони в ближайшее время будут заняты пахотными работами, а здесь предстоит прибраться. И накрутить всякое… от незваных гостей.
Мужчины обмениваются понимающими кивками, потеряв нужду проговаривать вслух очевидное — сюда могут попытаться вернуться, как только Ущелье перестанет тонуть в тишине. Его опустошили налеты на город Ужаса Бури, почти год катаклизмов с этим связанных, отчего торговцы только-только начинают возвращаться к прежним поставкам и грызутся за выгодные заказы, словно свора псов. Но стоит неопределенности уйти… как прежние гости брошенного особняка вернутся.
— Винокурня всегда рада гостям, — церемонно слегка кланяется мастер Дилюк, прибирая жемчуг в поясную сумку. — Тем более гостям, которые способны заставить удачу дать им место для труда и отдыха на следующие двадцать лет, — подумав, добавляет мужчина и передвигает сумку с зада на перед, чтобы держать в пределах своего обзора застежку. Чжун Ли, подавив веселую ухмылку, оставляет себе ту самую тройку жемчужин, которые попали в его ладонь.
И очень надеется, что здесь брошено еще что-нибудь ценное — тратить собственную мору, когда больше не чеканишь ее, звучит для него весьма болезненно.
Счастье, что у него самого достаточно запасов, и несчастье, что всевозможные тайники могут найти посторонние и разграбить, подточив не фантомное благосостояние до крайности. Чжун Ли придется частенько посещать Ли Юэ, чтобы наполнить кошелек, но с учетом планируемой профессии…
Может, все сложится, и будет не так уж и плохо.
4.
Оказывается, неожиданно приятно наводить порядок своими руками там, где собираешься жить. Чжун Ли, в целом, слышал что-то такое и прежде, но столкнуться случилось лишь теперь: под пристальным вниманием господина Рагнвиндра нельзя было быть первородным адептом, и уж конечно невозможно было хоть в чем-то выдать в себе Моракса.
Зато можно было очень по-человечески не спать, есть как попало, увлекшись работой, а потом засыпать на чистой постели — и сон был сладок, даже если тихие шаги Аделинды в ночи заставляли смутно приоткрывать горящие золотом глаза, вспоминать, кто он и где, и вновь позволять тяжелым векам опуститься.
В своей обители Чжун Ли никогда не приходилось столько трудиться, как в новом доме. Впрочем, он в принципе давно там не был, желая погрузиться в собственное измерение лишь в ту пору, когда сумеет по-новому взглянуть на собранные сокровища, свое многовековое прошлое, и отчасти отпустит незыблемую твердость камня — не из-за эрозии, а потому что человеческая жизнь стешет драконью чешую и оставит его господином Чжун Ли, а не Рексом Ляписом или Мораксом.
Возврата не было, а сам он его и не желал.
Гуй Чжун никогда не говорила, что можно устать от самого себя, а он именно что от себя устал более всего.
День за днем он вывозил мусор, сжигал мусор, освобождая стены от покрытой плесенью штукатурки, задирая некогда дорогостоящий, а теперь — безвозвратно загубленный паркет, сокрушаясь о некогда драгоценных породах дерева.
Думалось: Моракс бы ни за что таким заниматься не стал. Моракс работал с камнем, подчиняя тот своей воле, а когда требовалось стены облущить, или там расписать что-нибудь где-нибудь — делал кто-то еще.
И были в этом какое-то откровение и умиротворение; от труда, который не требовал от него ни неимоверных магических усилий, ни каких-то мистических чудес.
Когда жители заканчивают посевные и к нему возвращаются лошади, Чжун Ли приходится идти просить господина Рагнвиндра научить его верховой езде — в город ножками было не долго, но Чжун Ли знает себя: там остановится, там засмотрится, тут припомнит что-нибудь — и, пожалуйста, полдень прошел, лавки закрылись.
У того глаза ползут на лоб, когда он озвучивает свою просьбу с самой деликатной, весьма длительной подводкой к теме.
— В Ли Юэ не учат верховой езде? — обескураженно и ничуть не деликатно переспрашивает мужчина, и Чжун Ли едва сдерживает тягостный вздох.
В Ли Юэ учили. В Ли Юэ были свои породы и свои стили, как и во всем остальном, но разработаны они были зачастую адептами для людей или людьми для людей. Архонта, который летал сам, никто не учил возиться с ездовыми и тягловыми животными, как и ухаживать за ними. У Чжун Ли всегда были либо слуги, либо те, кто понимает в этом лучше него.
— Я был не самым лучшим учеником, — помолчав, решается признать мужчина. Мастер Дилюк смеряет его взглядом прямо-таки неверящим, а потом прыскает от смеха, тут же, впрочем, вернув контроль над лицом, и поднимается из-за стола, метко отбросив свое перо обратно в чернильницу. Чжун Ли прищуривается, ощущая что-то подозрительно напоминающее смущение — молодой человек не переставая подрагивает от сдержанных смешков, но не менее старательно сдерживает эмоции ради гостя. Безуспешно, но Чжун Ли ценит это усердие.
— Смейтесь уже, — с легкой гримасой разрешает он, и Рагнвиндр тут же фыркает снова, но через мгновение все же справляется с собой.
— Благодарю, — со смешинками отвешивает крохотный поклон винный магнат. Чжун Ли благосклонно кивает снова, и тяжело вздохнув, поднимается с кресла у стола, когда завернувшийся в сюртук молодой человек ведет его к выходу.
Первым делом лошадей осматривают со всех сторон, неодобрительно цокают потертостям на шкуре, только что зубы не осматривают — хотя Чжун Ли где-то слышал, что есть и такая практика. Обращается с жеребчиками мастер Дилюк с бывалостью немногих конюхов, Чжун Ли не понимает даже десятой части в процессе, лишь покорно следуя за кружащим вокруг двойки аристократом.
— Эти, — говорит в конце концов господин Дилюк, — не для верховой езды. Или с натяжкой. Даже при условии, что я весьма поверхностно знаком с рынком Ли Юэ и особенностями породы.
К сожалению, что-то такое Чжун Ли в принципе и подозревал, но радовался смирным лошадкам, не чувствующим в нем грозного зубастого хищника, сверх меры.
— Позвольте предложить вам кое-кого… из моих собственных конюшен, — в конце концов высказывает идею господин Дилюк и лениво треплет ближайшего коня по шее.
— На фоне моих жеребцов, ваши, я полагаю… — без малейшего притворства вздыхает Чжун Ли.
Дилюк интересно изменяется в лице.
— У вас и не жеребцы, а мерины, — замечает он и с вопросом воззряется на гостя. Все в нем говорит: «как можно о таком не знать?»
— Я был настолько плохим учеником, что никогда не интересовался, в чем суть разницы? — пространно тянет Чжун Ли, глядя в другую сторону, и слышит в ответ новый фырк.
— Если совсем уж коротко — мои размножаются, а ваши — нет, — отвечают ему лаконично.
И это действительно многое говорит о просвещенности Чжун Ли в вопросе.
5.
Гнедая кобыла по кличке Красотка — звучало данью скрытой мондштадской вульгарности, но оказалось непостижимой реальностью, в которой молоденькую на тот период лошадку тренировал для себя Рагнвиндр-старший, ныне, увы, уже покойный. С тех пор Красотку объезжали гости, конюхи, управляющий, но не сам мастер Дилюк.
— Отец предпочитал женщин во всех смыслах, — с кислой физиономией повторяет Дилюк чью-то шутку, и под конец не куртуазно закатывает глаза. — Это идиотски звучало, когда мне было семнадцать, и в двадцать четыре звучит так же.
Чжун Ли прыскает в кулак.
— Если бы лошади определяли предпочтения — страшно представить, что можно было бы подумать о моих, — легко отзывается он, и мастер Дилюк, заложив руки за спину, переводит на него взгляд, полнящийся задумчивостью.
— Никогда не рассматривал это как аллюзию на предпочитаемых партнеров, — говорит он. И тут же добавляет, смутившись: — Я-то всегда предпочитал жеребцов, а вот мой брат — только кобыл, — Дилюк запинается, что-то для себя осознав, смотрит Чжун Ли куда-то сквозь ухо расширившимися глазами — и неожиданно заливается краской с такой силой, что почти догоняет цвет собственных волос.
Чжун Ли, примерно представив, в каком направлении пошли чужие выводы, сцеживает смешок в кулак — гораздо талантливее, чем сам Дилюк в кабинете скрыл свое веселье, — и утешающе хлопает молодого мужчину по плечу, после чего тоже закладывает руки за спину, сделав вид, что не заметил, как собеседника затрясло.
— Если вас это успокоит — я тоже всегда предпочитал жеребцов, — легко сознается он в том, в чем за шесть тысяч лет его не заподозрил ни один верующий, потому что после Гуй Чжун его репутация в своей кристальной чистоте могла соперничать с монашеской. В некоторым смысле, мерины действительно были удачным отражением сути его личной жизни — просто по причине ее отсутствия.
И это было еще одной вещью, которую не Моракс, но Чжун Ли, мог себе позволить пересмотреть.
— Откуда вы знаете, вы же мерина от жеребца не отличаете, — выдает Дилюк, явно поторопившись и не подумав. Чжун Ли переводит на него взгляд, вежливо приподняв брови, и переосмысливший разговор еще раз аристократ открывает рот, потом резко его захлопывает, ухитрившись покраснеть еще больше, чтобы в конце концов выдать: — Прошу меня простить за неуместные…
— Что вы, — отмахивается Чжун Ли — потому что ему ничего не стоит сделать вид, что разговора, как и намеков на постельные предпочтения, между ними не случилось.
Дилюк остается стоять, хватая ртом воздух, когда Чжун Ли двигается вперед — и осторожно протягивает ладонь в перчатке к мягкому носу кобылы. Та нюхает его пальцы, а потом вдруг вскидывает верхнюю губу — и воздух на месте протянутой кисти щелкают ровные лошадиные зубы.
— Девочка с характером, — безмятежно замечает мужчина, которому чуть не оттяпали руку, и встречает твердый лошадиный взгляд покосившегося на него большого глаза. Мастер Дилюк по-прежнему переосмысляет свою жизнь где-то у него за спиной, не откликаясь на возможность подать вежливую реплику. Чжун Ли, одним взглядом бросающего вызов упрямой кобыле, которой он мог в драконьей форме свободно перекусить хребет и тем себя тешившего, это вполне устраивает.
Им предстояла схватка не на жизнь, а на смерть, и Чжун Ли в жизни не собирался проигрывать битву в пользу какой-то лошади.
Во всяком случае до тех пор, пока Красотка не лягнет его прямо в грудь — и не разрушит его инкогнито напрочь. Ни один адекватный смертный после удара копытами в грудь не должен встать, отряхнуться и пойти по своим делам.
Чжун Ли предстояло затвердить это накрепко — меньше всего он желал оконфузиться именно на почве практически полного бессмертия.
6.
И все-таки смена региона была отличной идеей, — думает Чжун Ли еще через пару месяцев, любуясь результатами неустанного труда — не только своего, но и окружающих.
Ущелье Пьяницы, которое столь нелестно звалось почти наверняка из-за кутежей Барбатоса, привели в порядок — где почистив дорогу, а где вложив выбитый камень в землю. И вот уже неказистый шрам земли превращен в удобный путь, и поставщики Спрингвейла охотно катятся по-прямой, а не выписывают круги, чтобы попасть на земли некоронованного короля.
В благодарность за инициативу Чжун Ли, поднявшего просевшую мощенку на протяжении большей части пути, рабочие Винокурни добровольно сложили ему лестницы, пахнущие соснами Драконьего хребта, позволяющие преодолевать пороги скал, а не кружить по ним в поисках преодолимой высоты. Заодно подсобили нанятым рабочим со строительными лесами — расчищенный от мусора особняк начали ремонтировать снаружи и внутри, безжалостно обдирая красивости, не подлежащие спасению, и охотно сохраняя то, что окупилось из вложений предыдущих хозяев.
Скандалисты Лоуренсы, между тем, действительно посещали новые владения наблюдающего за процессом ремонта иностранца, но подойти близко не решились — в основном издалека обгавкивали рабочих, получали ответную порцию антипатии, страдающими взглядами смотрели на теряющий прежние черты особняк и вновь уходили.
В день, когда лестницы выкрасили алым, а крыши с карминовой черепицей украсили коньками с драконами, Лоуренсы пришли в последний раз. Печалиться об окончании их демарша никто не стал.
Особняк с каменными стенами интересно сочетал черты двух регионов. Чжун Ли ни за что в жизни не назвал бы его красивым, но впереди было десять лет планов и амбиций, и он всегда мог успеть что-нибудь с этим сделать. Слишком каменный вид можно было скрыть побелкой, как в порту Илун, недостаточно резные дверные проходы украсить деревянными накладками, крохотные балкончики обвесить горшками с декоративными деревцами и даже устроить себе один или два балкона для чаепития с видом на виноградную долину мастера Дилюка.
А ночью Чжун Ли планировал морально отдохнуть на возведении невысокого, всего по грудь высотой, заборчика, и чтобы там, где заборчик встречался с алой лестницей, встали высокие резные ворота — не для защиты, а для красоты. Ну и чтобы гости стучались не прямо в двери, а хоть чуть-чуть давали хозяину время подготовиться к визиту.
Мастер Дилюк, заглядывающий в неделю не по разу, однажды пошушукался со своими работниками, а назавтра Чжун Ли обнаружил у себя на заднем дворе пристройку, куда торжественно провели Красотку, зыркающую на него с сомнительным дружелюбием. Высокие стенки загона весьма относительно защищали содержимое от ветра и дождя, но потом работники организовали простенькую крышу над сооружением, приделали съемную поилку для воды и сена, а на закуску организовали кобылке вместо ежедневного простоя в стойле… колышек для выпаса.
С яблоками Чжун Ли попрощался почти сразу же — ушлая скотина вырывала колышек через минуту после его закрепления, и продвигаясь вперед с элегантностью слайма, жевала все, что попадалось в пределы обзора, неприятно напоминая спутницу Итэра своим неуемным аппетитом. Лестница, с такой любовью возведенная в подарок и выкрашенная драгоценной краской, вскоре лишилась одного из участков перил, а первый выезд надолго запомнился бывшему архонту: мало того, что копытная тварь неслась по дороге с резвостью нападающего вишапа, норовя собрать седоком все препятствия, так еще и зад к концу поездки угрожал превратиться в один сплошной синяк.
После, жалуясь во время визита к мастеру Дилюку на своенравие кобылы, Чжун Ли ворчит:
— Вот так и вспомнишь, отчего ты прежде скверно обучался верховой езде, и всем кобылам предпочитал тихих, спокойных, трудолюбивых меринов!
После этого правда пришлось спасать подавившегося смехом — и чаем — мастера Дилюка.
Про аллюзии в этот раз не говорили, но молчаливо вспомнили.
7.
К поздней осени — той, что по меркам Ли Юэ, потому что Мондштадт приличными холодами не мог похвастаться уж пару тысячелетий как — восстановление особняка было завершено. Чжун Ли без жадности расплатился с рабочими, многие из которых если и не признали в нем своего — все равно душевно были расположены к иностранцу, а потому на прощание пожали руку — и пригласили в таверну выпить. Из вежливости, разумеется.
Еще он угостил всех внесших свой вклад скромным обедом — блюда Ли Юэ из-под его рук пополам с блюдами Мондштадта, сделанными приглашенным поваром Брук из Спрингвейла — Сян Лин хорошо отзывалась о женщине, в свое время бросившей ей вызов.
Публичная часть на этом окончилась — Чжун Ли был рад гостям, но кроме наемных рабочих и обитателей Винокурни разделить радость особо было не с кем.
В самом городе он смог пригласить разве что временного магистра Джинн, которая лично позаботилась свидетельствовать о заключении контракта меж ним и мастером Дилюком, да еще вскользь встреченных библиотекаря Лизу и некровного брата своего доброго знакомца — капитана Кэйю. Круг знакомств, узкий до неимоверности, но тем ценнее было присутствие этих людей — и потому на закрытую часть праздника он просит прийти именно их.
Разделить радость с сильными мира сего всегда было большой честью и чаще всего — большим удовольствием.
По правилу пяти рукопожатий с госпожой Лизой они уже номинально знакомы: еще до личной встречи консультанта с Итэром — трудами не к ночи помянутого одиннадцатого Предвестника, — эта элегантная дама, которой Чжун Ли с искренней симпатией поцеловал кисть при встрече, бывала в Ли Юэ. Тогда она хорошенечко перетрясла архивы Цисин в поисках информации о снятии проклятий, чем и привлекла к себе множество пристальных взглядов. Более того, не отыскав нужного у Цисин, она напросилась в библиотеку семьи Ху, и юная Ху Тао, только принявшая знаменитую шляпу с веткой сливы, с одного взгляда на женщину удовлетворила чужую просьбу.
Это уже было интереснее, потому что Чжун Ли долгое время причины согласия не видел. В ту пору, Моракс, только-только выбравший место остановки и осваивающийся с человеческим бытом, внимания на девушке не заострял и не желал привлекать его к себе — Лиза Минчи даже своей стилистически отличной от массы одежек Академии Сумеру формой, каждой гранью облика, каждым граном личности, выделялась, делая выбор в пользу незаурядности.
Нашла ли она тогда ответ на свой вопрос, консультант бюро Ваншен так и не узнал — девушка исчезла так же стремительно, как появилась, и встретить ту, что колола глаза своим сиянием здесь, в примитивнейшей из библиотек Тейвата, исторически насыщенной, а магически скудной…
Но ведь как она расцвела, обрамив знаменитые шипы нежнейшими лиловыми лепестками сумерской розы… Чжун Ли был впечатлен.
В первый момент он чуть было не решил, что повстречал новую представительницу знаменитого Шабаша — остроконечная шляпа, элегантное платье с нотками дамы полутени — на грани приличий, — плавная походка, грудной голос — мужчины провожали ее взглядами, полными опаски и надежды.
Капитан Кэйя, о котором Дилюк отзывался сухо и устало, с шероховатостью многого живьем похороненного, вторил ей, словно соседний инструмент одного оркестра. Все эти смешки и шутки-иголки, вырез на груди, в который даже Чжун Ли глянул с интересом, смуглая кожа уроженца Сумеру — и глаза выходца Каэнриах. Взгляд — настороженный, даже когда губы растянулись в улыбке, и только своевременно прозвучавшая рекомендация путешественника позволила льдинке в глазах растаять.
Они пришли поздравить его с обретением дома, инициировав вручение скромных подарков сами — винодел, капитан, библиотекарь, рыцарь Одуванчик.
И, неожиданно, бард.
Вот уж о ком он ухитрился забыть, не приметив за все минувшие месяцы.
— Ах, господин Чжун Ли, — искренне восхищается его виду в историческом длиннополом одеянии Венти, а пальцы уже сами собой касаются струн лиры, бездумно перебирая те. — Не ожидал, что вы решите сменить древнюю историческую родину на земли романтиков, — Барбатос проклевывается наружу мистическим светом в глазах, и присутствующие напрягаются, явно зная, кто именно скрывается от мира за юношеской мордашкой.
— Ваш пример на том ужине, когда второй молодой господин торговой гильдии Фэй Юнь представил нас, оказался чрезвычайно вдохновляющим, — гладко отвечает Чжун Ли, закладывая руки за спину, будто и не замечая всеобщего напряжения. — Но я пока что не расслабляюсь: если помните одну нашу знакомую… Она как-то сказала, что можно уйти из Ли Юэ, но невозможно «уйти» Ли Юэ из себя, — Чжун Ли расслабленно улыбается, и Венти согласно кивает, опуская плечи — Гуй Чжун продолжала жить в подобных обмолвках, даже если никто уже давно не помнил, кому приписывался бесценный первоисточник.
Пожалуй, на здешних землях Чжун Ли только с Барбатосом и мог обсудить подобное, не вызвав закатываний глаз — адептам его тоска причиняла боль, резонируя с застарелой печалью их собственных душ. Барбатос тосковал по другим людям, помнил десятки достойнейших, но именно людей — их век изначально был короток, а с вознесшимися, как Венесса, было очень проблематично поддерживать связь после этого самого вознесения…
— А как поживает молодая госпожа Ху? — оживляется бард после краткой минуты тишины, наполненной воспоминаниями. — Ее музыкальный талант, раскрывшийся на том празднике фонарей, произвел на меня неизгладимое впечатление!
У Чжун Ли дергается щека. Он вздыхает с тяжестью — и гранью отвращения к воспоминанию. Но не может не пожаловаться:
— К счастью, госпожа Ху Тао в добром здравии, и я надеюсь, все так и будет еще очень много, много лет, — подавить новый вздох не удается, даже если ему самому он кажется весьма картинным. — Но минувшей зимой она угрожала сделать меня семьдесят восьмым главой ритуального бюро «Ваншэн» — я пожалел, что не удалился от дел куда-нибудь в Цинце, а еще лучше — в долину Чэньюй, подражать адептам древности в какой-нибудь пещере. При всей моей любви к Ли Юэ, я не для того потратил столько лет в попытке пресытиться мирскими радостями, чтобы спокойно реагировать на подобную волю в завещании…
— Хотите сказать, вы сбежали, потому что вам завещали… должность? — озадаченная Джинн решается вмешаться в беседу, и спохватившийся Чжун Ли взмахивает рукой в сторону изящного стола в стиле Ли Юэ, пригласив гостей присесть на подготовленные табуреты, после чего, как гостеприимный хозяин, суетится над чаем.
— Не сбежал, а решил удалиться… и вообще по возможности сменить профессию, — поправляет ее Чжун Ли. — Видите ли, по меркам Мондштадта меня можно считать хранителем специфичной истории… И благодаря работе в «Ваншен», в основном мои знания касаются мельчайших деталей погребальных обрядов — не важно, с кем или чем планируется прощание, я разбираюсь в церемониях погребения останков богов, церемониях вознесения адептов и архонтов, ритуалах запечатывания божественных артефактов, очищении земли, — Чжун Ли сцеживает смешок в кулак, заметив, как округлились глаза слушателей. — При этом профессия подобного характера в Ли Юэ весьма непопулярна. Она считается, как бы сказать… Ответственной, но при этом мрачной, и встретиться с кем-то из адептов церемоний прощаний — дурная примета. А напортачить в организации подобного — смертельно опасно. Поинтересуйтесь как-нибудь у господина Итэра, через что пришлось пройти для подготовки церемонии Вознесения Гео архонта — это было незабываемым приключением, перебить которое сумели, наверное, лишь последующие события.
— Неудивительно, что после всего этого вы пожелали удалиться от родины и заняться ювелирным делом, — сдержанно-сочувственно кивает мастер Дилюк, по-новому взглянув на своего знакомого.
— Некоторые вехи жизненного пути остаются с нами, куда бы мы ни отправились — вам ли не знать, — принимает молчаливую поддержку Чжун Ли. — Чувство долга велит мне вернуться, но вот уже полгода как я пытаюсь перелистнуть страницу и увидеть новый, чистый лист. Я уже не столь молод, чтобы ночевать под открытым небом, а здесь — достаточно близко, чтобы госпожа Ху смогла отправить весточку и попросить помощи, если что-нибудь важное в действительности произойдет по другую сторону Каменных врат.
Рассевшиеся за столом мысленно провели путь по карте от Винокурни до Гавани, и не смогли не согласиться, что новый дом, по-своему, довольно близко расположен к предыдущему месту работы. До склона Уван от Гавани можно было пройти за полдня, так что случись что не срочное — возможность связаться будет, а случись что совсем уж скверное, вроде очередного павшего божества, поднявшегося из глубин моря — бежать будет некогда, а может и некому.
И следующими удар закономерно примет Мондштадт.
— К счастью, люди Мондштадта имеют некоторый опыт борьбы с неприятностями, — натянуто улыбается Джинн, бросив на Венти быстрый взгляд, однако тот только охотно кивает на ее слова.
— У меня есть отличная баллада на эту тему! — воодушевленный бард вновь призывает свою лиру, совершенно не чувствуя неловкости момента, и Чжун Ли обменивается с остальными извиняющимися взглядами, будто бы скрывая смущение. К счастью, поглощенный своим призванием Венти ничего не замечает, и проверив звучание струн музыкального инструмента, тут же начинает свое выступление.
Чжун Ли внимательно следил за гостями и умел прилично вести себя в других странах — даже если форма искусства никак ему не отзывалась, он все равно ценил и вложенные усилия, и потраченное время. Но Барбатоса и его баллады он слушал с Войны архонтов, и пятисотлетний перерыв не мог стереть из его памяти сотни уже услышанных произведений — как идущие подряд десять песен одного автора из сборника, так и эта баллада более чем полностью выдавала своего сочинителя, имея характерные музыкальные и словесные обороты.
Чжун Ли не демонстрирует скуку, зато ловит схожее со своим сложное выражение на лице мастера Дилюка, и припомнив, как не единожды замечал знакомца в амплуа скучающего бармена, давит улыбку.
Надо думать, баллад в своей таверне владелец наслушался до тошноты, даже если те являлись признанными произведениями музыкального искусства. А с учетом внешних данных господина Рагнвиндра, неумолимых ни белым жилетом, ни высоким хвостом, ни молодостью красивого лица… Ах, как же тяжело, должно быть, популярному человеку давалась работа, когда приглашенный разнообразить атмосферу заведения бард начинал романтические произведения…
Переглянувшись со стреляющей в соседей взглядами Лизой, Чжун Ли дарит ей безмятежную невыразительную улыбку, отработанную за столетия до совершенства, и подливает чай всем, включая себя. Взгляд капитана Кэйи, когда он берется за чашку, так и спрашивает, почему в чайничке не вино и почему в чашке невозможно утопиться.
Баллада дошла только до середины; Венти не замечает, что выбранная история чрезвычайно длинна и однообразные мотивы нагоняют тоску на слушателей, давно оставивших позади попытки вслушаться и вникнуть в смысл.
Чжун Ли с радостью незаметно призвал бы бутылочку османтусового вина и разлил бы то украдкой, чтобы скоротать время, однако у Барбатоса был нюх профессиональной ищейки, как только вопрос доходил до спиртного. Более того, отвоевать у него больше чашки было возможно лишь в том случае, если на каждого из присутствующих приходилась своя бутылка алкоголя.
Приходится терпеть, изображая повышенное внимание, тем более, госпожа Джинн с трепетом слушает каждое слово — настоящая жительница Мондштадта и главная из его защитников. Чжун Ли не уверен, что в Гавани был хоть один столь же бескорыстно верующий в него самого человек.
Наконец, баллада завершается, и все от облегчения так громко выдыхают, будто слушали, затаив дыхание. Чжун Ли первым поднимается, складывая ладони в твердых хлопках аплодисментов.
— Как приятно находиться за одним столом с деятелем искусства, — туманно восхищается он непрошенной музыкальной паузе, и остальные тут же подхватывают тему; магистр Джинн, прижав ладонь к груди над сердцем, по памяти пытается воспроизвести несколько строк, уточняя детали, и улыбчивый мальчишка-бард незамедлительно вырывается из Венти наружу, подавив искру божественности Барбатоса начисто.
Чжун Ли, обменявшись взглядом с мастером Дилюком, поднимается, ненадолго оставив гостей обсуждать услышанное, а возвращается уже с разложенными по блюдам кушаниями; если бы не печати адептов, использованные послаблением в обыденность человеческой жизни — быть бы всей еде остывшей, так долго они расшаркивались.
Завидев с десяток разных угощений, гости, включая Барбатоса, веселеют, и изображающий из себя радушного хозяина, Чжун Ли для каждого находит «лучший кусочек», «щедрую ложечку» и «эту часть, буквально умоляющую, чтобы ее съели».
Перемену чая за длинными рукавами и ловкими движениями некоторые гости даже не замечают, пока Чжун Ли не начинает вновь заливать чайничек кипятком. Самые внимательные, как мастер Дилюк и его брат, видят больше: как выливаются остатки старого чая, как споласкивается кипятком чайник, как специальной ложечкой отмеряется заварка.
Одурительный аромат обжитого человеческого жилья разносится по смущающему своей новизной помещению, которое Чжун Ли именует не иначе, как трапезной — до права именоваться «столовой» оно пока не дотягивает из-за ощущения обилия незанятого пространства, а ведь в Ли Юэ никогда не жаловались на величину комнат. Уловив в очередной раз волну аромата свежего ремонта и новой мебели, Чжун Ли кивает сам себе: следовало наконец-то использовать отложенные благовония, уж простейшие курильницы он мог создать в любой момент под видом «баловства» и «воскрешения навыков».
Тем более, оборудование для работы над оправами украшений уже установили в мастерскую и предстояло с ним освоиться, чтобы легенда не сложилась, как карточный домик.
Вечер проходит приятно, без перегибов — Чжун Ли принимают в общество размеренными вопросами, сдержанным интересом к его маленькому хобби и источнику доходов, обсуждают планы на будущее — и он конечно же обещает первую свою булавку для галстука подарить господину Дилюку, первую заколку — госпоже Джинн, первую достойную по красоте серьгу сделать для капитана Кэйи, а первое кольцо создать специально для госпожи Лизы — как только из Натлана доставят подходящие для затеи аметисты.
— Ах, но что же для меня? — дуется Венти, и Чжун Ли укоризненно смотрит на него, когда по помещению проносится капризный ветерок.
— А для моего драгоценного друга, увы, бутылка вина милее всего, что я могу изготовить, — скорбно поджимает губы Чжун Ли, и Венти, даже не обидевшись, сияет глазами и выглядит так, словно вот-вот бросится ему на шею обниматься.
— Османтусовое! — выпаливает он. — Мое любимое! Спасибо!
— Вот так и рушится многолетняя верность твоим напиткам, — подкалывает капитан своего брата, однако ничуть не расстроенный Дилюк невозмутимо фыркает.
— Господин Чжун Ли уже распорядился высадить османтус возле особняка, если перезимует — в первое же цветение попробуем сделать несколько пробных бутылочек, — невозмутимо делится планами магнат, и все конечно же желают удачи в их начинании.
— Прогнозы хорошие, — кивает Чжун Ли, складывая руки на груди.
И было бы странно, если бы они были плохими — черенки для него выбирались Сяо в высокогорье, дорогу они бы не пережили, так что Чжун Ли пришлось хранить их в обители — теперь та стояла в спальне как простая безделушка, и предстояло повозиться, чтобы окружающие поверили, что мебель, которую он расставит по дому, ему прислали позже.
Секреты виноделия Ли Юэ он выдавать не планировал, но у Рагнвиндров были свои технологии и очень неплохие результаты.
Самому было интересно, что же это даст.
Гости откланялись еще до отбоя и закрытия ворот в город — переночевать Чжун Ли им, конечно же, предложил, но ни сменных вещей, ни горничных, ни больших удобств в его доме пока не было, а мастер Дилюк взглянул так, что идея остаться ночевать на Винокурне не встретила не то, что одобрения — ее вообще не решились озвучивать. Даже те, у кого к Винокурне, как по прошлым беседам было сказано, имелись ключи.
— Позвольте хотя помочь вам чем-нибудь, — уже у порога взмолилась Джинн, которую вдруг озарило, что они с окончанием празднования новоселья оставляют одинокого неженатого мужчину на ночь глядя в обществе грязной посуды и недоеденных блюд, но Чжун Ли неодобрительно нахмурился на нее.
— Могу позволить взглянуть на мой сад, оценить нрав одолженной мне кобылы и замечательный вид с порога дома, — строго одернул он. — Позволить гостье мыть посуду — не могу.
Хмыкнувший Кэйя, подцепив обоих красавиц под руки, склоняет голову в шутливом поклоне.
— Благодарим вас за приятный вечер, — говорит он за всех, и едва Чжун Ли одаряет их прощальным «всегда рад» — отчаливает. Лестница долго и надежно доносит звук их шагов по сияющим алым лаком доскам, потом фыркают лошади и по дороге Ущелья разносится цокающий звук подков. Венти, про которого все успешно забывают, едва он перестает бренчать лирой, превращаясь из потока ветра в сквозняк, стоя на пороге шаркает ножкой.
— Ну я-то могу остаться на ночь без удобств и помочь помыть посуду, — блестит он лукавым взглядом, и Чжун Ли улыбается уголком губ.
— Можешь, — кивает он. — И тебе я тоже всегда рад. Выделить тебе постоянную комнату?
— У тебя есть чердак, — отмахивается бард.
Чердак так чердак, Чжун Ли не спорит — просто выходит закрыть ворота на ночь и парой жестов активирует защиту. В Вольфэндоме эхом многоголосья воют волки.
В кухне они застают картину того, как закатавший рукава мастер Дилюк нагревает воду своей стихией, презрев нужду возиться с печью и баками.
— Вам, я полагаю, тоже следует приготовить комнату, — по-своему понимает его присутствие Чжун Ли, и мягко кивает в ответ на ошеломленный взгляд. — Будьте как дома — в конце концов, вы столь долго привечали меня…
И удаляется.
За прикрывшейся дверью кухни раздается смешок Венти.
— Старик никогда не понимал намеков, если они не озвучивались в лицо, но никогда не отдавал того, что пришло в руки, — как архонт делится он своей мудростью, и Дилюк переводит на него непонимающий взгляд.
— Старик? Ему всего лет сорок.
Венти уже открыто, хоть и тихо, смеется.
— Ему такие же сорок, как и мне, — в лоб дружелюбно «намекает» архонт, и поскольку Дилюк никогда не считался человеком с плохо развитой лобной долей — он складывает два и два.
И бледнеет.
8.
— Барбатос — трепло, — констатирует Чжун Ли, закончив расправлять постельное белье на чужой кровати, выпрямившись и обнаружив за своей спиной привалившегося к дверному косяку бледного мастера Дилюка.
— Вы… Но как… Вы же умерли… — Дилюк беспомощно смотрит, распахнув глаза, пытаясь осмыслить, что в своем доме принимал и ставил условия тому, кто тысячи лет разделял, властвовал и объединял под своими знаменами.
— Барбатос тоже, — хладнокровно напоминает мужчина, складывая руки на груди. — Как архонты мы чуть больше, чем мертвы, что он, что я, просто в меня люди верят и я еще могу кое-что, а он — нет. Народ молится ему поскольку постольку, но реальной веры и силы Барбатос уже давно не умеет. Увы, это закономерный исход его собственных поступков — как и моих.
Он оставляет фонарь гореть, зажигает благовония, и поскольку скрываться больше не перед кем, — хотя он только сегодня предвкушал простую человеческую жизнь и ругал себя за соблазн использовать печати, — Чжун Ли заставляет облик благородного адепта проступить сквозь человеческую оболочку — это и рога, и хвост, и когти. Чешуи немного, но господин Рагнвиндр, узрев перед собой легенду, бледнеет пуще прежнего, схватившись за воротничок рубашки.
— Я буду молчать, — онемевшими губами обещает он, и Чжун Ли кивает.
— Конечно, будете. Вы же не сумасшедший — обвинять меня в бытии мертвым божеством, — и дает ему сверкнувшую золотой вспышкой в воздухе монету, на мору похожую так же, как алмаз похож на бриллиант.
Дилюк теряется еще больше.
— Не бойтесь моего соседства, — успокаивает его Чжун Ли. — Я правда собираюсь заниматься украшениями, читать скучные книжки, гулять по округе и иногда приглашать вас пить чай — по-соседски. Личность моя, как вы понимаете, слишком известна, чтобы громко о ней объявлять, так что прошу и вас не распространяться, а то за мной придут большие неприятности, — Чжун Ли чуть улыбается, наблюдая, как молодой человек отупевшим взглядом смотрит на монету на своей ладони. — Монета, кстати, помогает преодолевать барьер вокруг моего дома. Я же обещал накрутить кое-что; теперь вы сможете приходить по делу и без, поскольку мне не придется объясняться хотя бы с вами о природе защиты по периметру особняка.
Он выходит за порог, и мастер Дилюк не падает в обморок, не падает замертво. Он вообще ничего не делает, даже дверь не закрывает, и Чжун Ли, наведавшись в ванную комнату на этаже, оценивает перспективы мыться холодной водой. Нет, можно, конечно, заморочиться, начертать древние знаки, обустраиваясь с размахом, то тогда риск в очередной раз перед кем-нибудь невзначай раскрыться когда-нибудь потом, превращается всего лишь в вопрос времени.
Чжун Ли думает еще немного, а потом возвращается к комнате своего гостя — и просит его самого позаботиться о горячей воде для купания, если он не планирует ложиться грязным.
Мастер Дилюк нетвердо кивает, все еще переваривая свалившиеся на него откровения, и ему можно только посочувствовать — откровения подобного рода всегда перевариваются тяжело.
Венти своей болтливостью сделал и доброе дело, и вредящее: Чжун Ли вообще не планировал раскрываться перед кем бы то ни было, однако мастер Дилюк был порядочным человеком, и как порядочный человек уже хранил тайну одного божества. Нагружать его тайной второго было просто свинством.
Перемывающий посуду дурной элементаль только голову поворачивает, когда Чжун Ли спускается к нему и в сердцах говорит:
— Хорошо, что ты выбрал чердак, иначе бы я подготовил для тебя кровать с самыми острыми гвоздями.
Бард иронично сверкает на него глазами, но посуду мыть не бросает — наоборот, работает губкой активнее, после чего незамутненно интересуется:
— А доесть остатки ужина перед сном мне можно?
Чжун Ли смеряет его небрежным взглядом.
— Только остатки ужина; и оставь мастеру Дилюку десерт, чтобы заесть стресс. Где чай — найдете сами.
И уходит в свою комнату — потому что Обитель, потому что как человек он потерпел провал, потому что не взглянуть на свои сокровища стало немыслимым, даже если надежды на перемены своего восприятия не могли оправдаться так скоро.
Внутри ворочались сложные чувства: и огорчение, что инкогнито пало чужими трудами, и сожаление, что все получилось вот так, и интерес, что из всего выйдет.
По-хорошему, следовало бы покинуть это место как можно скорее, чтобы не заставлять мастера Дилюка ежиться при встречах, однако Чжун Ли был драконом и повадки у него оставались драконьими: он слишком сильно вложился в это место, перебирал камни здания, слушая их голос, и своими руками столькое уже сделал.
Гавани потребовалось несколько тысяч лет, чтобы он отпустил город, будто собственное дитя, пробовать свои силы, но этот домишко был его, и что бы мастер Дилюк не рассказывал о сложностях покупки недвижимости и земли в регионе — когда это останавливало тех, кто имел на руках поистине неисчислимые богатства?
Пройдет десять лет, двадцать, Чжун Ли обновит договор. Даже если он не останется жить в этом месте, даже если Андриус покинет арену, чтобы бросить ему вызов и придется что-то делать с этим соседством, даже если не станет Винокурни, сгорят виноградники, разверзнется земля; даже если сюда хлынет Бездна или даже если мастер Дилюк умрет от старости, оставив после себя потомков, как когда-то рыцарь Рассвет: Чжун Ли останется, Чжун Ли будет возвращаться, Чжун Ли будет латать любящие стены, хранящие в себе память о множестве вещей.
В обители он долго сидит у одного из водопадов, вслушиваясь в пение запертых в вечности птиц, и лишь успокоившись и определившись, возвращается обратно.
К его удивлению, мастер Дилюк сидит в его комнате на одном из стульев, от усталости уронив голову на грудь, но едва Чжун Ли приближается, чтобы разбудить его — он просыпается, и сонная дымка в его глазах улетучивается меньше чем за удар сердца.
— Вы решили жить с нами, как человек? — вот и все, что Дилюк спрашивает, отчаянный, и уверенность возвращается в его глаза, когда удивленный вопросом, Чжун Ли кивает.
— Благодарю вас, что не поехали куда-нибудь еще, — вот и все, что он говорит, прежде чем уходит, склонив голову на прощание.
— Доброй ночи, — в задумчивости желает Чжун Ли закрывшейся двери, и снова понимая целое ничего, занимает место в своей постели.
9.
Утром в его большие окна заглядывает восток, заглядывает восход, разливаясь карамелью и золотом по стенам; и пока Чжун Ли отказывается просыпаться навстречу солнцу, пока Венти на чердаке ленивым кошачьим взглядом пересчитывает пылинки в воздухе, мастер Дилюк, сжимая монету в кулаке, уводит Красотку из временного стойла — возможно, обратно на Винокурню.
Невелика потеря, — думает Чжун Ли, обнаружив пропажу, с надеждой на скорую весну и цветение созерцая зеленые ветки яблонь, заложив руки за спину.
А к обеду на пороге особняка Чжун Ли встречается с молодым мужчиной снова, и тот, заведя под навес незнакомого жеребца взамен уведенной кобылы, краснея неровными пятнами протягивает ему крупный сверток, в котором можно было бы уместить пару маленьких детей.
Об аллюзиях думать некогда — молодой человек идет в атаку, едва переводит дух:
— Вот, это для вашего сада, — твердо заявляет винодел.
Озадаченный, Чжун Ли принимает дар, и стоит перехватить его поудобнее, как мастер Дилюк срывает упаковочную бумагу с верхушки свертка. В нос ударяет одурительный аромат пионов, а потом Чжун Ли прямо в нос утыкается крупный белый цветок.
И поскольку символизм дара не секрет для них обоих, Чжун Ли говорит:
— Мне нравится ход ваших намерений, мастер Дилюк.
Винодел улыбается ему — чуточку робко, очень молодо. В нем — что-то от птенца, когда-то не с первой попытки вставшего на крыло.
Но теперь это хищная птица, и Чжун Ли бережно несет дар, уже предвкушая обновление своего сада, чтобы незамедлительно отыскать для него местечко. Легким ударом стопы выбив землю из ямы — идеального размера, окружности, глубины — он помещает пышный куст на освободившееся место.
Землю сверху мастер Дилюк досыпает своими руками, сняв перчатки, и Чжун Ли берет с него пример — ведь именно так делают люди.
Закончив, винодел предлагает:
— А хотите, научу вас первому мондштадскому рецепту, чтобы начать освоение нашей кухни?
И поскольку Чжун Ли ничего не имеет против местной кухни, он конечно же кивает.
Пару часов и дюжину скормленных Венти неудачных порций спустя, мондштадские оладушки самого идеального вида красуются на тарелке. Чжун Ли смотрит на них так, словно готов усыновить, даже если вначале сочетание картофеля и варенья заставило его озадачиться.
Слегка измочаленный дегустациями и поиском новых шишек по округе, Дилюк сидит, запрокинув голову, на одном из стульев. Длинные волосы, рассыпавшись без хватки ленты, свешиваются почти к самому полу.
— Возможно, стоит попробовать что-нибудь еще, — нетерпеливо кусает губы Чжун Ли, очень собой довольный, и Дилюк — как и Венти на чердаке — вздрагивает:
— Не стоит! Прогресс следует набирать, хм, постепенно, — чужая улыбка на тонких губах сообщает, что это была шутка, но Дилюк еще первое освоенное блюдо не переварил.
— Даже смертные осваивают кулинарию быстрее, — осуждающе сообщает слетевший вниз по лестнице Венти, и смотрит на невинно улыбающегося консультанта с подозрением. — Если это попытка казаться бесталанным, то очень неудачная.
— Разве новые блюда не отрабатываешь долго? — живо интересуется Чжун Ли, и оба его собеседника качают головами.
— Если ты не алхимик и не выискиваешь научную закономерность в скорости закипания масла в зависимости от разновидности приготовляемого теста… — скрещивает руки на груди мастер Дилюк, которому доводилось видеть десятки моментов дотошности у Альбедо, закручивающего мозги учеников в крендель.
— Человек, который в принципе умеет готовить что-то похожее, морочиться не будет, — кивает, поддерживая его Венти, и Чжун Ли потерянно поджимает губы.
— Но разве интуитивное следование рецепту с опорой на аналоги не является достоинством профессиональных поваров? — с сомнением уточняет он, и вновь получает отрицательный ответ.х
— Сян Лин — огромный кухонный интуит, с мощной заточкой под быстрое обслуживание большого количества посетителей. А Брук, которая вчера помогала тебе прокормить гостей, готовит по точному расчету и благодаря большому опыту работы с мясными продуктами, — объясняет Венти. — Сложно ошибиться в килограммах мяса, которое тебе уже заказали, когда остаток ты скормишь окружающим, чтобы оно не испортилось!
Чжун Ли вспомнил, сколько раз Сян Лин накрывала стол для друзей. Были там и дополнительные блюда, и экспериментальные, и даже те, которые друзьям изначально не предназначались. Такие же «остатки» — или же целенаправленное желание побаловать от девушки, которая идеально точно ощущала граммовку принятого к подаче?
— Простые люди с годами постоянной готовки «набивают» руку, и результат может получаться когда хуже, когда лучше, — понимает его затруднения мастер Дилюк, и ободряюще улыбается. — Все придет в свою пору, как бы странно это ни звучало.
Чжун Ли не без сомнений кивает, и успокаивающе обещает обоим:
— Приготовление мондштадских блинчиков постараюсь освоить без принесения вас в жертву своему энтузиазму.
— Уж будь любезен, — сыто отдувается Венти, который в жизни бы не подумал, что можно слегка возненавидеть еду, которой тебя кормят бесплатно.
Чжун Ли за это кидает в него завалявшуюся под рукой шишку.
Примечание: Пионы являются символом честности намерений и искренности в отношениях, также выражают уважение, достоинство и благородство. Их дарят в знак новых начинаний и светлых надежд. Букет белых пионов может быть уместным подарком, чтобы принести извинения. В некоторых культурах они также символизируют мир и духовное просветление.
10.
Примечание: Букет из ромашек дарят, чтобы выразить свои искренние чувства, так как она олицетворяет чистоту, искренность и невинность. Золотистая сердцевина напоминает о солнце, радости и новых начинаниях. Ромашка часто ассоциируется с первой любовью и беззаботным детством. Букет ромашек также может выражать дружбу, уважение и благодарность близким людям.
Мастеру Дилюку идут ромашки. Чжун Ли выплетает для него один завиток венка за другим, и пока тот с охапкой цветов пытается в ответ сплести что-нибудь тоже, Чжун Ли цепляет венок ему на волосы, потом сплетает еще один, которым при желании можно было бы обернуть пояс.
В конце концов, тот валится на траву со своими цветами, и его белая рубашка, выпущенная из штанов после того, как они скакали наперегонки и чуть не загнали лошадей, добираясь до места, задирается с одного бока.
— Венки и в детстве были «не мое», — сообщает мужчина ворчливо, и так Чжун Ли узнает, что «не идеальность» — это тоже нормально.
Быть смертным очень тяжело: иногда банальные вещи, вроде доверчивости и искренности, приносят одни неприятности. На базаре его пытались облапошить уже трижды — какие-то мутные типы, которых Ордо Фавониус, впрочем, совсем скоро прижали к ногтю, потому что мастер Дилюк бдил.
Но иногда неприятности тянутся из года в год, переходят из страны в страну, и куда ни подайся — никуда не денешься от них.
— Видел я твою «неприятность»; симпатичная, рыжая такая, на «Чайлд Тарталья» отзывается. Сейчас, кстати, куда-то в сторону Иназумы держит путь, — тут же откликается на его жалобы Венти, и Чжун Ли моментально обещает ему гнев камня, если он не заткнется.
Мастер Дилюк, услышав заветное «Чайлд Тарталья», цепенеет. Потом подбирается.
— Предвестник Фатуи, на корабле… И даже не утопишь, — раздосадованно делится он вслух чаяниями и надеждами, а два архонта переглядываются с сардоническими хмыками.
Утопить в море такого владельца энергии гидро сумел бы, наверное, только сам гидро архонт — хотя с Фатуи и наличие престола Селестии не являлось гарантией успешности подобного начинания.
В водах Иназумы, впрочем, бушевали бури Сегуна Райден, но Тарталья был не дурак и наверняка путешествовал на судне Грозы морей. Пусть за бешенные деньги — однако в тех водах она одна могла и молнию отвести, и навигацию наладить, и выловить кого по пути, чтобы переломить несчастливый рок — ну и продать прихваченную с собой из Ли Юэ диковинку где-нибудь на Рито за весьма нескромные деньги.
Чжун Ли, у которого с Чайлдом осталось много всего невысказанного, последовал примеру Дилюка и лег на траву, наплевав на дорогую кремовую рубашку и сбившееся куда-то к поясу, снятое из-за влажной жары пальто.
— Плевать на него, — скучающе заявил за них обоих Венти. — За плохое поведение Снежная получит от нас не просто ноту протеста, а полноценное объявление войны, а пока то, что он мотается и сорит деньгами — пусть сорит.
Дилюк хмурится, и повернувшийся к нему Чжун Ли с улыбкой поправляет его венок, едва совладав с соблазном погладить подушечкой пальца глубокую морщинку между бровей.
— Кажется, мы остановились на том, что смертные иногда ни о чем серьезном не думают и занимаются чем-нибудь неважным, — напоминает он цель этого выезда на лоно природы, и Венти, который вообще-то должен был в этот самый момент покупать им обед в «Хорошем охотнике», исчезает с негромким шумом ветра.
— Не целуйтесь без моего присутствия, я собираюсь играть на фоне что-нибудь романтичное в тот самый момент, когда вы до этого события дорастете, — хмыкает его голос в самом ухе у обоих, и Чжун Ли раздраженно выпускает дым ноздрями.
— Иногда мне кажется, что наш архонт слишком талантливо сотни лет прикидывался идиотом, а на самом деле следовало привлечь его к полезному делу управления регионом, — задумчиво делится мыслью Дилюк. Ощущение присутствия Венти тут же исчезает — слушать неприятное для себя тот терпеть не может.
— Разве можно поймать ветер? — философски отвечает на это Чжун Ли, но, к счастью для них обоих — Дилюк не собирается действительно слушаться советов своего любимого — нет — архонта.
Они все-таки нарушают высказанный из чистого каприза наказ Венти; лежа голова к голове на цветочном поле, держась за руки, греясь на ласковом солнце. На губах остается вкус цветочного меда и чая, губы колет жаром, а лицо опаляет стыдом и почему-то горячечным счастьем, когда их волосы спутываются в один одинаково непослушный и неподвластный расческе ком.
И где-то далеко от мыса Веры раскинулся Мондштадт со всеми своими лугами, долинами и мысами, с шумом и гамом живой суеты; где-то вниз по пройденной тропинке три племени хиличурлов зализывали раны, полученные в неравной схватке с двумя прокладывающими путь вторженцами верхом на жеребцах, а за краем мыса бушевало синее море, в котором, столь далеко от Гавани, скрывались вовсе не заточенные после разгромных битв божества, а самые обыкновенные рыбы.
Где-то далеко в недрах переплетений особняков Гавани Воля Небес строила свое видение будущего эпохи управления Ли Юэ человечеством, а где-то в море Чайлд Тарталья без сожалений вглядывался в морскую синь, планируя забрать для похорон на родине тело Восьмой Предвестницы.
Где-то далеко путешественник и его спутница прорубали себе путь сквозь зеленые джунгли тропического леса, в нации знаний томилась в заключении истаивающая архонт мудрости, и мир шел вперед, а время — катилось, собирая кочки, ухаясь в ямки, но не останавливаясь, не сбиваясь, не меняя своего хода.
И так неизбежно наступало будущее. Будущее, полное новых открытий, радостей и маленьких огорчений, новых встреч и прощаний.
Будущее, в котором божество могло стать человеком, а человек — сравняться с божеством.
Будущее, в котором предстояло многое сделать, с кем-то сражаться и побеждать; спорить, мириться, учиться любить и жить людьми — и по-человечески.
Но прямо сейчас они оставались лежать голова к голове, на цветочном поле.
Как сказала моя жена: Венти как в той песне: You and me and me and you and your friend Steve
04.12. 2023 — 19.10.2025