Work Text:
— Кугисаки, а ты уверена, что это омела? — спросил Итадори, задрав голову к потолку.
Пучок зелени самого праздничного вида, с ягодками, подвешенный под стропила, покачивался над ним в таинственном полумраке.
Нобара под пучком была ему под стать: в отпадном платье, с макияжем, на который она убила три часа, на умопомрачительных каблуках. Девушка-картинка. Недостижимый и прекрасный идеал.
Идея, которую Нобара вычитала в глянцевом журнале, показалась ей безупречной на первый взгляд: традиция, омела и неизбежный поцелуй. Идеальный в своей элегантности способ своими руками устроить судьбоносный момент! Легальный повод прижаться губами к губам одного слишком серьёзного блондина в галстуке.
Упустить такой шанс Нобара никак не могла!
Правда до него пришлось бы перецеловать случайных жертв.
Может поэтому то, что в расставленную на судьбу сеть сперва угодил Итадори Юджи, Нобара не расстроилась. Даже решила: вот и повод потренироваться.
— А что ещё, по-твоему? — возмутилась Нобара. — Это западная традиция. На Рождество. Славная, добрая и праздничная. Двое под омелой, один поцелуй. Так что целуй меня давай.
Подавая ему пример — у Итадори же поперек лица написано было “девственник не целованный вульгарис” — Нобара к нему первая потянулась. Итадори неловко наклонился, и они столкнулись лоб в лоб.
— Я тебя быстро поцелую, раз, и всё, — посулила Нобара после неловкой попытки его боднуть, и поднялась на цыпочки, примеряясь к его щеке.
Итадори, застывший с грацией придорожного столба, вдруг решил, что стоять просто так — невежливо, и дёрнулся навстречу. Нобара, балансируя на каблуках, качнулась, а Юджи, пытаясь её поймать, подался вперед, и они столкнулись зубами с отчетливым клацаньем.
— Итадори, блин! — рявкнула Нобара. — Смирно стой! И голову наклони. Вправо, Итадори! Да не в то право!
— В моё право или в твоё право? — уточнил Итадори ровно перед тем, как они ткнулись друг в друга носами, как котята в миску с молоком.
Любого другого такого дурня Нобара бы собственными руками прибила, но с Итадори они лишь отлепились друг от друга, пыхтя как ежи и пытаясь не ржать.
— Какое жалкое зрелище, — сказал вдруг открывшийся на щеке Итадори рот. — И это современные маги? Ни страсти, ни техники, ни понимания процесса!
— Захлопнись уже, — шлёпнул по щеке Итадори, будто пытался прибить комара.
— Наглый сопляк! В твои годы я соблазнял княжеских дочерей, просто проходя мимо их паланкинов! — искривился рот, всплывший на другой его щеке, и ловко увернулся от ещё одного шлепка. — В моё время женщина была подобна изысканному свитку: белое лицо, благородные чернёные зубы и двенадцать слоёв шёлка! Я покорял красавиц одним взглядом, и их поцелуи были горячее, чем пламя моих техник! А ты, никчемный сосуд, тычешься губами в полуголую крестьянскую девку, как поросёнок в корыто!
Вот ещё плесневелый сухофрукт-людоед Нобаре не указывал, что она целуется как-то не так.
— Эти красавицы, — не удержала язык в узде Нобара, — они к тебе на стремянку влезали, что ли? Или ты перед ними на карачки вставал?
— Да забей, — сказал Итадори, ладонью запихивая лишний рот обратно в щеку. — Он просто ворчливый старый хрен.
— Наглая деревенщина, — пробухтел Сукуна, исчезая где-то в Итадори. — Тебе-то что с того? Ты, девка, и на гюдон не годишься!
— Слышь, ты! — вскипела Нобара и ткнула пальцем в щеку Юджи. — А ну вылезай, старый хрыч, и в лицо мне это повтори!
***
Расставляя свою судьбоносную ловушку, Нобара готовилась к ловле крупной рыбы, но для её сетей Тодо Аой — все его сто двадцать килограммов мышц, айкью за сто пятьдесят и социальные навыки прямоходящей ящерицы — был чересчур крупным уловом.
Он поднимался по ступеням неумолимо, как цунами, и Нобаре малодушно хотелось дать дёру, прямо в отпадном платье и на каблуках. Отчасти потому, что по лестнице он тащился не один, а со стервой Май Дзенин на буксире.
И неладное Тодо почуял слишком поздно. Примерно тогда, когда оглядел Нобару — от кончиков офигительных туфель до приглаженной гелем с блёстками макушки — вперился немигающим взглядом в повисший над ними пучок зелени и мгновенно с лица опал. Даже вроде разом сантиметров на двадцать скукожился.
Что он без подсказок про омелу догадался, это Нобара по вселенской тоске в его глазах поняла.
— Мой первый поцелуй! — провозгласил Тодо, и сразу рубаху на груди рванул — чтоб выкрутить на максимум драматизм. — Он был самой судьбой предназначен для Неё! Для моей богини! — его голос дрожал. — Кугисаки, сестра моего брата! Моё сердце, мои губы и мои мысли уже заняты Такадой-чан! Поцеловать тебя здесь — значит совершить духовную измену! Мой дух требует остаться девственно чистым, но кодекс чести мага не позволяет игнорировать священный ритуал! Сколь жестока судьба!
Но хотя бы про большую задницу ничего не сказал.
— Тодо, — прервала его словоизвержения Нобара, — сворачивай этот театр кабуки, просто в лоб меня поцелуй и двигай отсюда давай.
— Кугисаки! Твой дух непоколебим, как и твоё желание осквернить мою верность Такаде-чан! Но это — омела, а я не могу идти против законов Вселенной!
Тодо сгрёб Нобару в медвежьи объятия и зажмурился. Чмок в сантиметре от её губ прозвучал как выстрел. У Нобары аж мелькнула перед глазами вся её короткая и не слишком яркая жизнь.
— Теперь я утратил свою честь, — прорыдал Тодо и вышел в закат. Прямо через слои дерева и гипсокартон.
Пыль ещё не осела, а Май сложила руки на груди и брезгливо скривилась. С высоты каблуков и своих ста семидесяти сантиметров роста она взирала на Нобару, как бодхисаттва с облачка на таракана.
— Что? Да я лучше проклятие поцелую.
— Хлебало завали, — вызверилась Нобара, — и молча меня целуй.
***
— Нобара-чан, — пропел Годжо-сенсей и картинно прижал ладони к щекам, и может даже ресницами захлопал, только под повязкой этого было не видно. — Неужели ты покусишься на невинность своего любимого учителя?
Нобара его невинному виду вот ни капельки не поверила. Кто б её спросил, она б сказала, что у Годжо-сенсея рабочий график состоял из нарушения чужих личных границ и порчи отличных моментов. В любом другом раскладе Нобара бы охотно к нему присоединилась, но сегодня-то отличный момент был её!
— Целуйте меня уже по-быстрому, — процедила Нобара, — Годжо-сенсей.
— Ах, какая пугающая прямолинейность! Ты разбиваешь мне сердце своей прагматичностью, Нобара-чан, — Годжо-сенсей театрально вздохнул. — Где же романтика? Где восторг? Где девичья стыдливость, Нобара-чан? Разве так предлагают поцелуй?
— Либо целуйте меня, либо я засчитаю вам техническое поражение, сенсей, — поторопила его Нобара.
— Видишь ли, какая проблема… — сказал Годжо-сенсей и ткнул пальцем Нобаре в лоб.
— Бесконечность, Нобара-чан! Если мы попытаемся поцеловаться, наши губы технически никогда не встретятся. Это будет бесконечное сближение, парадокс, который может вызвать временную петлю!
— Знаю, знаю, — пробубнила Нобара. — И сингулярность вашего эго создаст гравитационное поле такой силы, что нас обоих засосет в бесконечный цикл вашего самолюбования.
Не хотел целоваться — так бы и сказал. Нобара его волоком к омеле не тащила!
Годжо-сенсей расплылся в ухмылке, картинно вытянул губы трубочкой и начал медленно приближаться к Нобаре.
Нобара застыла, испытывая одновременно два непреодолимых желания: втащить ему и сбежать. Да хотя бы зажмуриться!
Годжо-сенсей наклонился, как колодезный журавль, и звонко чмокнул Нобару в лоб.
— С Рождеством, Нобара-чан!
И убежал, придурочно хохоча и высоко вскидывая коленки.
***
Фушигуро почуял неладное за пролёт, но почему-то не остановился, а пытался проскользнуть мимо, как тень. Только Нобара стояла на этой злосчастной лестнице, как поцелуйный Цербер, и была начеку. И раз уж ей даже с Май пришлось целоваться, Фушигуро тоже не мог не целованным мимо пройти.
— Стоять, Фушигуро, — приказала Нобара, для наглядности ткнув в повисший над головой пучок. — Вот это видел? Это омела. Традиция. Так что целуй меня по-быстрому и дальше вали.
Фушигуро послушно задрал голову вверх, уставившись на колючие листья. Перевёл недоверчивый взгляд на Нобару и вдруг ужасно покраснел. Будто Нобара не чмок в щёку от него ждала, а трёх детей и клан Дзенин.
— Надо, Фушигуро, надо! А если откажешься, испортишь себе карму на семь перерождений вперёд, — пригрозила Нобара. — Это считай, почти как магический пакт.
Фушигуро сделался бордовый, а потом вдруг побелел, только на щеках японским флагом горели алые пятна.
— Это нелепо, — пробормотал он, пряча руки в карманах. Уши у него покраснели. — Мы же… это просто… Нелепо.
Потом Фушигуро посмотрел на Нобару, и на мгновение его обычная колючая маска дрогнула. Он шагнул вперед, наклонился и быстро, почти невесомо коснулся губами уголка её губ.
Сердце у Нобары ёкнуло.
— Вечно ты придумываешь всякую ерунду, Кугисаки, — буркнул он, отворачиваясь.
И почему-то в обратную сторону пошёл.
Но хотя б честь осталась при нём. Вроде бы.
Нобара озадаченно пощупала поцелованное место. Пожала плечами: вот Фушигуро дурак.
***
Для настоящей своей жертвы Нобара речь заготовила. Ужасающе убедительную. С десятком аргументов: про традиции, про дух Рождества, плюсы в карму и другие... Веские! Очень, очень, очень веские!
Но коленки подкосились, сердце колотилось где-то в горле, будто боевой барабан, а заготовленная в памяти речь дезертировала с поля боя. Перед Нанами-саном Нобара с первого курса необъяснимо робела.
— Нанами-сан… Мы под омелой. И… по традиции… Ну… это… по традиции. Социальные ожидания… ну.
Как назло, ни один из аргументов Нобара озвучить не могла: мозг закоротило напрочь. Прав был засевший в Итадори изюм-каннибал — вот она деревенщина.
Нанами Кенто посмотрел на часы, затем на ветку над их головами, и наконец, на Нобару. Нобара уже была готова к тому, что он ещё разок глянет на часы и вежливо объяснит, что поцелуи не входят в его должностные обязанности.
Потом Нанами-сан, не изменившись в лице, наклонился и осторожно поцеловал Нобару в макушку.
Как котёнка.
Мило, но она-то не такого хотела!
— Это не такой поцелуй, — пропищала Нобара. Предатель-голос отчаянно дрожал. — Это не считается! Надо по-настоящему.
В воображаемой ей сцене, что должна была последовать после крайне веских аргументов, Нобара приподнялась бы на носочки и робко потянула Нанами-сана за галстук. Затрепетала бы ресницами, приоткрыла бы губы. Выдохнула бы: «Пожалуйста». Да перед ней бы и каменный Будда не устоял!
Нанами-сан молча смотрел на неё несколько секунд. Его взгляд за стёклами очков вдруг стал мягким.
— Вы настаиваете на строгом соблюдении протокола, Кугисаки-сан? — спросил он.
Ладонь, приподнявшая её подбородок, была тёплой и уверенной. Совсем как вторая, что легла на талию Нобары. А прикосновение губ — сперва осторожным, будто Нанами-сан опасался, что Нобара в ужасе вырвется и бросится бежать. Вместо этого Нобара жадно прижалась к его губам сама. Нигде ведь не сказано было, сколько должен длиться поцелуй.
В голове у неё всё ещё шумело, когда Нанами-сан отпустил её, заправил прядь волос ей за ухо и сказал:
— Только это не омела.
— А? — глупо спросила Нобара.
— Это падуб остролистный, — сказал Нанами-сан. — Остролист. Обычно его используют для гирлянд.
— То есть... вы… знали?
— Безусловно, — Нанами-сан поправил галстук и, склонившись, коротко её поцеловал.
— С точки зрения традиций, у меня не возникло никаких обязательств. Но с точки зрения личных предпочтений... я нашел ваше предложение… заманчивым. Счастливого Рождества, Нобара.