Work Text:
Сугаваре платят слишком мало, чтобы он разбирался с этим дерьмом.
Нет, детей он любит. Какими бы раздражающими, громкими, шумными и разрушительными они ни были, они – все еще дети, являющиеся продуктом родительского воспитания. Сугавара не пошел бы работать учителем, если бы не чувствовал, что у него лежит к этому душа.
Но, Бога ради, это не означает, что он соглашался терпеть придурошных родителей и сверхурочную (между прочим, неоплачиваемую) работу.
Сугавара был бы рад, если бы все его рабочие обязанности начинались и заканчивались уроками и их подготовкой. Но родители, искренне уверенные, что почему-то он должен заниматься воспитанием их детей, не дают ему покоя. Ему написывают на его личный номер телефона, искренне считая, что он должен быть на связи даже в свой выходной. Следят за дверями школьного заведения, чтобы он ни в коем случае не ходил по злачным местам (а к этому относят даже раменную в конце улицы, где подают холодное пиво к вкусному блюду).
Сугавара, честно говоря, заебался. И от придурковатых, сверхопекающих омег, и от альф, пытающихся авторитетом и своими феромонами продавить (зачастую тупую) позицию. Он находит утешение только в том, что зачастую детьми занимаются все-таки беты, такие, как он, и ему не приходится мучиться головной болью от обилия запахов вокруг себя.
Сугавара смотрит на забытого ребенка, который, забившись в угол класса за самую крайнюю парту, что-то рисует в своем альбоме.
Хотя, вздыхает Сугавара, лучше бы некоторые омеги и правда вспоминали о своем предназначении и заботились, черт возьми, о своих детях. Потому что этот ребенок не раз уже остается до самого позднего вечера, развлекаясь в учительской. Сугавара нервно топает по полу, поглядывая на часы. Ему срочно нужно возвращаться домой и садиться за учебные планы, чтобы успеть сдать свой отчет. На телефон родители ученика не отвечают. А отдать ученика попросту некому, потому что Сугавара и так задержался, и все остальные учителя успели уже уйти.
Сугавара прикусывает губу. Тобио – славный ребенок, и его сердце каждый раз разрывается, когда о нем забывают очевидно беспечные родители. Он старается давать ему достаточно внимания в классе и на продленке, но не может заменить руки любящей омеги своим профессиональным подходом.
Говоря про него… Сугавара снова издает вздох.
– Тобио, – аккуратно, дружелюбно обращается он к маленькому омеге. Он поднимает голову и моргает, показывая свое внимание к его словам. Сугавара улыбается, присаживаясь на корточки возле парты. – Твой папа застрял в пробке и пока не может тебя забрать. Давай мы подождем его у меня дома?
Мальчик снова моргает.
– Мне не разрешают уходить с незнакомцами.
– Да разве же мы незнакомцы? – спрашивает Сугавара, тихо смеясь. Он старается двигаться максимально медленно и терпеливо, чтобы расположить школьника к себе. – Мы покушаем сырный рамен и посмотрим телевизор, и ты не заметишь, как пролетит время.
Тобио неуверенно откладывает письменные принадлежности в сторону.
– М-можно… можно будет включить спортивный канал?
Сугавара склоняет голову, продолжая улыбаться.
– Конечно.
– И не сырный, – чувствуя себя более уверено, чем минуту назад, вскидывается Тобио. – Я не люблю сыр.
– Хорошо, – кивает Сугавара. Протягивает ладонь. – Пойдем?
Нервные клетки Ойкавы и так оказываются на пределе, поэтому в момент, когда ему приходит сообщение «Твой ребенок у меня», он и вовсе оказывается на грани нервного срыва. Он невидящим взглядом пялится на это сообщение, к которому оказывается прикреплена геолокация, и с подступающей истерикой рассчитывает, хватит ли его зарплаты профессионального спортсмена на выкуп. Его руки трясутся слишком сильно, чтобы вести машину, поэтому он вызывает такси.
И оказывается совершенно не готов к тому, что точкой на карте оказывается миловидный домик с цветочными горшками на крыльце. Ойкава промаргивается. И паника медленно начинает отступать. Вряд ли похитители детей назначили бы встречу в загородном коттедже… верно?..
И эта самая паника пропадает вовсе, когда дверь открывает самый красивый бета, что он только видел в своей жизни. Запах лаванды окутывает его с головой, и он не сразу понимает обращенные к нему слова:
– А вот и горе-папаша.
А когда понимает – что ж, дымка влечения проходит. Он промаргивается, долго и основательно.
И в возмущении открывает рот.
– Ты кто вообще такой?! Где мой Тобио?
– Если бы вы ходили на родительские собрания, вы бы знали, что я классный руководитель вашего Тобио, – очень спокойно, но вместе с тем – очень укоризненно отвечает бета. Волна жгучего стыда тут же поднимается к его лицу. – И кое-кто забыл его сегодня забрать.
Ойкава не собирается оправдываться. Да, он перепутал дни и был уверен, что старшая сестра должна была забрать его ребенка со школы. Но он, вообще-то, работал. Для того, чтобы содержать их небольшую семью. Он, конечно, легкомысленный и легкий на подъем, но он не собирается объяснять буквально незнакомцу весь свой жизненный лор, только чтобы осуждение в чужих глазах сменилось сочувственным пониманием.
Ему и без того тошно.
– Тобио! – зовет он в глубину дома, ничего не отвечая. Миниатюрная голова, высунувшаяся из-за угла, вздрагивает. – Пошли домой.
Мальчик стремительно оказывается рядом с ним. Смотрит на бету неловким взглядом, будто ему за что-то стыдно. Низко, глубоко кланяется ему.
И хватает ладонь Тоору такой крепкой хваткой, что ему хочется разрыдаться – и от того, какой паршивый сегодня был день, и от того, как сильно он, непутевый и безответственный, за него распереживался.
– Пока, Тобио, – мягко прощается бета. И одаривает Ойкаву долгим взглядом, прежде чем медленно, тягуче произнести: – До свидания… Ойкава-сан.
Ойкава кивает в ответ. И не может понять, почему в горле начинает что-то настойчиво и противно свербеть.
Сугавара никогда не общался со звездами национального масштаба, но с чего-то же нужно начинать?
Он возвращается к телевизору, на котором крутят волейбольный матч сборной их страны со сборной Францией, и пялится на растрепанную каштановую голову пять минут подряд.
И долго, длинно вздыхает.
С этого дня он постоянно и немного неосознанно начинает выделять Тобио среди других своих учеников. Он старается не выбирать себе любимчиков, честно! Но почему-то его посещают приступы неуместного умиления, когда он видит, с каким сосредоточенным лицом маленький омега, например, решает математические задачки. Он подмечает, что качество его одежды намного превосходит школьную форму других учеников, не говоря уже про одежду самого Сугавары. И после уроков за ним заезжают на чертовом лексусе, за чем он наблюдает, снимая подножку со своего велосипеда. Он немного завистливо вздыхает. И повезло же его ученику жить лучше и богаче, чем ему самому!
При этом к самому Тобио он начинает относиться немного мягче и ощущает к нему странную привязанность. Тихий ребенок, который не обращает внимание ни на что, кроме своего любимого волейбола, вызывает в нем странные чувства. Вместо того, чтобы просто оставлять его в учительской после уроков, он сам задерживается в классе и помогает ему сделать свою домашнюю работу, дожидаясь, когда за ним придут. А пару раз он замечает, что у ребенка не оказывается с собой обеда, и без особых раздумий отдает ему свой.
Он не знает всей ситуации в его семье, – Тобио выглядит ухоженным и незаброшенным, – но почему-то ему кажется, что омеге немного… не хватает внимания. Потому что каждый раз, когда Сугавара просто и по-человечески обращается к нему с теплотой и участием, он смотрит на него очень взволнованно – так, будто он к такому попросту не привык.
Это печалит. И заставляет немного пристальнее обратить внимание на Ойкаву Тоору и его публичную (и не особо насыщенную) жизнь.
Школа нечасто сводит их друг с другом, но каждый раз запоминается надолго. Потому что Ойкава выглядит, как чертова супер-звезда, и ему не хватает только темных очков для достоверности своего образа. При этом не проходит и секунды, чтобы его не узнали и не издали восторженный визг. То, как неловко Тобио, о котором забывают в угоду общения с очередным фанатом, топчется на месте, каждый раз умиляет Сугавару (который так же, но менее неловко, топчется вместе с ним). Бета стоически игнорирует блестящую ауру недосягаемости, что излучает каждое движение омеги, и на максимум включает свой профессионализм в разговоре с ним.
Ну, как разговоры. Обычно Сугавара проходится по оценкам Тобио и методам воспитания Ойкавы, не говоря ни один упрек напрямую, и с довольной улыбкой наблюдает за тем, как краснеют чужие уши в ответ на его слова. Это удивительно приятно – наблюдать, как неловко становится в общении с тобой человеку, на чей инстаграм подписаны миллионы (и среди этих миллионов в какой-то момент оказывается он сам).
По итогу то, что как-то он написал на чужой номер телефона, играет с ним злую – или хорошую? – шутку. Потому что в какой-то момент Ойкава начинает писать ему?.. Это всегда так или иначе связано с Тобио и не особо отличается от сообщений других омег, но все равно вызывает удивление. Сначала его оповещают о болезнях и опозданиях, предупреждая об их отсутствии. Потом – уточняют что-то, что Тобио не понял на классному часу (а такое бывает очень, очень часто).
А потом этот придурошный– точнее, этот прид– в общем говоря, Ойкава кидает ему домашнюю работу в десять часов вечера, прося проверить и дать оценку, и Сугавара, проснувшийся из-за уведомлений, немного вспыхивает.
В общем, он записывает пятиминутное голосовое, в котором использует все свое умение пассивно агрессировать на людей, не высказывая ничего прямо, и получает в ответ короткое «ок». И больше его не беспокоят.
…Ойкава откровенно задолбался!
Он не знает, почему, но у Тобио начинается какой-то особый период, требующий его повышенного внимания. То у него вдруг поднимается температура, из-за чего он не может идти на уроки. То он начисто забывает о какой-то подделке на конкурс, которую они в итоге делают вдвоем до часу ночи. То ему становится вдруг боязно идти утром в школу одному, и Тоору приходится отвозить его на машине, тратя драгоценное время, что он мог уделить и без того не хватающему сну.
Он работает буквально на износ, тренируясь до ночи, стараясь уследить за своим ребенком, ведя домашний быт и пытаясь хотя бы десять минут в день уделить на себя, и неудивительно, что его заводит любое, даже сказанное в шутку, слово про его методы воспитания. Да, возможно, они едят слишком много пасты с сыром, потому что на что-то другое у Ойкавы не остается времени. Да, может быть, Тобио практически все время предоставлен сам себе, а его социальные навыки, если честно, вызывают тревогу. Но Тобио– Тобио сыт. Тобио ходит в хорошую школу и ни в чем не нуждается. Он может ходить на платные тренировки по своему любимому волейболу, потому что Ойкава задерживается до шести часов вечера, иногда забывая его с них забрать.
…но он все равно не может избавиться от чувства ошеломительного стыда, когда видит разочарованные карие глаза, которые смотрят на него так, будто ничего иного от него и нельзя было ожидать. Не счесть, сколько раз за последнее время он позорил себя перед классным руководителем Тобио. И при этом бета никогда, черт возьми, не проявляет и капли удивления, когда он в очередной раз путает имена всех учителей и не приходит на внеклассные активности. Просто обращает все свое внимание на Тобио – и улыбается. Он всегда улыбается так, будто ничего в его странном, неловком, избирательном, капризном Тобио не может его рассердить.
Ойкава вспоминает о воспитателях, в один голос твердивших, что с его маленьким омегой что-то не так. О няне, хватавшейся за голову, когда Тобио буквально морил себя голодом, но отказывался есть ее еду. О первых учителях, сердившихся, когда он медленно схватывал то, что другим детям удавалось так легко. И о тренерах, с тревогой говорящих ему о том, что такая страсть в таком малом возрасте не представляет из себя ничего хорошего.
Его Тобио и правда расти чертовски тяжело. И Ойкава… если не считать его лучших друзей и потрясающую сестру, он, наверное, впервые встречает полное понимание в человеке, который видит его ребенка – и принимает его со всеми своими особенностями целиком.
Тобио заболевает, а его отец отказывается приезжать в школу за учебным материалом, и Сугаваре приходится ехать через весь город, чтобы отдать ему эти гребанные тетради.
Конечно, он не бесится с того, что его любимый ученик оказывается простужен настолько, что не может ходить на уроке. Просто он– у него и так много работы. Он не помнит, когда в последний раз играл со своей кошкой, не говоря уже про взаимодействия с другими людьми вне работы. И то, что ему приходится потратить полдня, только чтобы исполнить функции курьера и репетитора в одном лице – что ж, он имеет право быть немного раздраженным из-за этого.
Правда, раздражение пропадает сразу, как только ему открывают дверь. Потому что Сугавара уверен, что никто из миллионов подписчиков Ойкавы не видел его с зеленой глиняной маской, в растянутой розовой пижаме и с пушистым ободком с заячьими ушками на голове, что оберегают волосы от загрязнений. Сугавара моргает от неожиданности. Ойкава моргает от неожиданности.
А потом на губах Сугавары сама собой расплывается улыбка.
– Ч-что–
– Завез материалы, – машет в воздухе папкой он, вытягивая шею вверх. Он замечает заинтересованное лицо, выглядывающее из-за угла, и машет рукой в приветствии. Лицо тут же скрывается полностью. – Хотел еще объяснить, как выполнять домашнее задание Тобио.
– А. – снова моргает Ойкава. Рассматривает его с головы до ног. Чисто автоматическим движением дергает пушистое ухо ободка. И в следующий момент – расцветает таким запахом неловкости, что топленое молоко с медом бьет по носу и вызывает резкое желание чихнуть. – Х-хорошо, ты… Вы… Можете пройти.
Сугавара перестает испытывать и каплю неловкости. Он проходит в коридор, снимая обувь у порога, и с улыбкой встречает кошку, которая с громким мяуканьем убегает от него. Его нос улавливает запах чего-то очень ароматного – и очень сырного. Этот запах приводит его на кухню. И там он встречает Тобио, укутанного в несколько слоев теплой одежды, который, сопливя и шмыгая носом, что-то разукрашивает в своей тетради.
– Я не знаю, как заставить его сделать математику, – немного оправдываясь, жалуется Ойкава, проходя вслед за ним. С противоположной стороны стола стоит ноутбук, окруженный кучей блокнотов, маркеров и шариковых ручек, и именно туда он садится, поджимая одну ногу под себя. – Только раскрасками своими интересуется.
– У них по домоводству сейчас теория цвета, – Сугавара не может удержаться и треплет Тобио по волосам. Тобио слегка вздрагивает. Но тянется вслед за его ладонью, глядя на него большими, жалостливы глазами, делая с его сердцем что-то противозаконное.
– А. – снова моргает Ойкава. Отводит взгляд. – Ладно тогда.
– А с математикой… – Сугавара достает из папки подготовленные материалы с темой, которую его ученики даже в классе понимают не с первого раза. – …мы сейчас разберемся. Тобио, как ты себя чувствуешь? Пройдем с тобой одну тему?
Кагеяма продолжает смотреть на него большими, неморгающими глазами. Кидает быстрый взгляд на своего отца. Снова вперяет его в него, пронзая душу. Очень тихо, очень неуверенно спрашивает:
– А если… если я сейчас не могу… Вы у-уйдете?
– Не переживай, твой папа был отличником, – «черт», думает Сугавара, случайно раскрывая свою сталерскую сущность, – он все тебе объяснит.
Маленький омега снова осматривает Ойкаву таким взглядом, будто производит сложные вычисления прямо в уме. И тогда, когда Сугавара уже начинает переживать, что Тобио перегрелся во всей этой одежде, он резко кивает и уверенно (пусть и очень сипло) говорит:
– Я в порядке, я готов учить размножение!
– Умножение.
– Умножение, да.
С губ Ойкавы срывается стон, и он прикрывает глаза. Он возводит их к небу, будто в этот самый момент молится всем известным богам, и только после этого достает свои наушники и пододвигает к себе ноутбук.
– Я работать. Если что-то понадобится – свистните.
– Ты же знаешь, что так долго глиняные маски держать на лице нельзя?
Ойкава напряженно смотрит на него. Прописывает пару строк, сверяя их с изображением на экране. Поправляет наушники.
И с резким чертыханием встает с места, чтобы пойти и смыть эту маску со своего лица.
Следующие полчаса проходят спокойно. Тобио не то, чтобы схватывает математику на лету, но, когда Сугавара начинает объяснять буквально на пальцах, вроде бы понимает, что он хочет до него донести. Он решает пару примеров, делая по две ошибки в каждом, но, мысленно пожимает плечами Сугавара, для больного ребенка и это – уже достижение. Он хвалит Тобио, похлопывая его по макушке, и с улыбкой встает со стола, собираясь уходить.
Тобио буквально вскидывается. Он соскакивает со своего стула и подскакивает к отцу так быстро, что Сугавара успевает только моргнуть. Мальчик о чем-то очень быстро и очень неловко шепчет Ойкаве, тайно (как ему кажется) показывая при этом пальцем на улыбающегося Сугавару. И очень серьезно, очень убедительно кивает, когда Ойкава приподнимает свои брови.
Все объясняется через пару секунд. Ойкава снимает второй наушник, прокашливается и спрашивает:
– Эм, Сугавара-сенсей… Вы не хотите… остаться у нас на ужин?..
«Еще чего не хватало», – думает Сугавара на автомате. А потом вспоминает, как в его холодильнике разве что мышь не повесилась, и резко меняет свое мнение.
– Хорошо, – улыбается он, прежде всего именно Тобио. – Почему бы и нет?
Мальчик выглядит очень взволнованным. А когда он вперяет свой взгляд в экран, завороженно за чем-то наблюдая – его волнение и вовсе становится запредельным. Он аккуратно тянет отца за рукав футболки, привлекая внимание к себе. И, когда у него это успешно получается, указывает пальцем на что-то на экране, привлекшее его внимание.
– А почему шестой номер выходит один раз за круг?
Ойкава открывает рот, собираясь отмахнуться. Моргает. Всматривается в, как становится очевидным, отрезок с волейбольного матча, внимательно присматриваясь к шестому номеру. И начинает что-то судорожно записывать в тетрадь, очаровательно высунув кончик языка при этом.
– Тобио, ты такой молодец, – бормочет он, увлеченно ведя запись. Его глаза мечутся между записями и экраном, явно уловив какую-то мысль. – Самый лучший ребенок в мире.
Сугавара с трудом давит улыбку, когда видит, насколько надувается от этой похвалы ребенок и насколько взволнованным он выглядит, наблюдая за чужой работой. Он перекатывается с пятки на носок, ожидая, когда его отец закончит с работой, и спустя пять наполненных тишиной и неловкостью минут, наконец, прокашливается.
–А? – поднимает взгляд Ойкава.
– Ужин?.. – снова неуверенно спрашивает Тобио, очаровательно склоняя голову. Сугавара старается, но ему кажется, что к концу этого дня его сердце просто разорвется от умиления. Он довольно усмехается недоумению на чужом лице. И давит в себе смешок, когда Ойкава подскакивает с судорожным:
– Да, ужин, конечно…
Сугавара молчит, что паста, поданная к столу, оказывается слегка подгорелой. Ни слова не говорит, когда Ойкава снова утыкается в свои записи, не заинтересованный ведением вежливой беседы со своим гостем. Но когда он погружает ложку в рот, его глаза расширяются. Он поспешно откладывает приборы в сторону. И тактично кашляет, привлекая внимание к себе.
То, насколько Ойкаве оказывается все равно на это покашливание, не передать и словами. Сугавара терпеливо кашляет еще, не забывая улыбаться. Терпение – ключ к успеху, и за столько лет работы в школе он успел это почувствовать на себе в полной мере. Он постукивает пальцами по столу, нервно машет ногой в воздухе, и только через несколько минут тотального игнорирования он все же не выдерживает.
– Ойкава-сан. – Очень громко и очень холодно поднимает он голос, вызывая этим дрожь и у своего ученика, и у его родителя. Кагеяма тут же смотрит на него виноватым взглядом, будто он вообще смог бы успеть что-то натворить. Ойкава прищуривает глаза, пытаясь совладеть с ситуацией. – Можно уточнить, почему в блюдо добавлен сыр?
Ойкава медленно, изучающе моргает. Также откладывает приборы в сторону. Тобио, находящийся посередине, быстро-быстро мотает головой от одного к другому, напоминая этим маятник в их кабинете физики.
– А почему нет?
– Тобио не любит сыр, – устало поясняет Сугавара, уже уставший улыбаться. Ученики, их родители, руководство школы, другие учителя, тренера – он так задолбался держать перед всеми дружелюбную улыбку и никогда не повышать свой голос, хотя ему так, так хочется поорать!
Ойкава склоняет голову. Смотрит на своего сына, который поспешно утыкается взглядом в стол.
– Тобио? – растягивая гласные, спрашивает Ойкава. Тобио даже не моргает. – Ты не любишь сыр?
Тобио молчит. Только очень быстро кивает головой, кидая быстрый взгляд на своего отца.
И немного, капельку расслабляется, когда не видит на его лице ни капли злости. Лишь раздражение – и, как быстро понимает мальчик, ни в коем случае ни на него, а лишь на себя самого.
– Ну почему ты не сказал? – вздыхает Ойкава, вставая из-за стола и забирая его тарелку со стола. Тобио, явно чувствуя себя неловко, молчит до тех пор, пока перед ним не оказывается миска с мисо-супом, приготовленная для поддержания его иммунитета. Ойкава треплет его по голове (на что Сугавара хмыкает), и только тогда Тобио открывает рот.
– П-просто… просто ты редко готовишь… и ты так любишь сыр… и я хочу есть его вместе– вместе с тобой.
«Мое сердце сейчас разорвется», – думает Сугавара, наблюдая за этой сценой. Ойкава, судя по влаге в его глазах, ощущает примерно то же самое. Он садится на свое место, основательно прокашливается – и неловко, явно пытаясь забыть об этой ситуации, задает Сугаваре вопрос.
Тобио быстро съедает свой суп, после чего его начинает клонить в сон, и Ойкава подхватывает его на руки, чтобы унести на верхний этаж. Сугавара не знает, почему он не торопится. Почему так медленно, лениво собирает свои бумаги – и почему он вообще потратил столько времени на своего ученика, когда как обычно он просто оставляет схемы и учебные материалы, и его ученики вместе с родителями справляются со всем сами. Просто Тобио– Тобио – очаровательный ребенок. И Сугаваре нравится возиться с ним. И еще… и еще немного, самую малость, ему, может быть, нравится и его…
– Считаешь меня плохим родителем? – неожиданно разрывает тишину усталый голос позади. Сугавара вздрагивает и оборачивается. Ойкава не смотрит на него, занятый уборкой столовой посуды и приборов из-за стола, но по всей его фигуре ясно, насколько же Ойкава задолбался. Сугавара часто приносит работу домой и полностью его понимает… но он не знает, как бы он себя чувствовал, если бы при этом ему приходилось еще за кем-то ухаживать.
День. Неделю. Год за годом, и при этом вырасти такого чудесного (пусть и неловкого) ребенка, который, как вдруг понимает Сугавара, делал все, чтобы их вдвоем свести. Его вдруг пробирает смех. Но вместо него на губах расцветает улыбка.
Не такая, какой он одаривает учителей, родителей и других школьников. Другая – личная, которую он доверяет только тем, кому на нее, на него – не все равно.
– Ты сейчас здесь. Как я могу тебя в чем-то обвинять? Не бывает идеальных родителей, но знаешь? Тобио с таким восторгом в глазах наблюдал за тобой, когда мы смотрели твой матч. Я уверен, что для него ты – и есть идеальный родитель.
«Ну какая же он плакса», – с нежностью думает Сугавара, принимая в свои объятья эту уставшую, но все еще очень фигуристую и сексуальную фигуру. И мягко, успокаивающе похлопывает его по спине, с трудом веря, во что же превратилась его скучная, заполненная лишь школой и отчетами, личная жизнь.