Work Text:
Брут, вообще-то, не собирался в Новый год тащиться неизвестно куда. Брут, вообще-то, планировал засесть в своей квартире, отключить все оповещения и выспаться на год вперёд. Возможно, даже на два. После полугодового марафона по воплощению последней безумной идеи Икара его единственным желанием было превратиться в аморфное, храпящее существо.
Брута, как обычно, о его желаниях никто не спрашивал.
Звонила Лия. Икар, пообещавший пойти с ней на Главную Вечеринку Года (мероприятие, от которого Бруту кое-как удалось откреститься), куда-то испарился.
— Ты же найдёшь его, правда? — Как будто у Брута была возможность отказаться...
Ах, если бы этот дурной гений просто засел в лаборатории, забыв и о времени, и о дате, и о своих обещаниях… Но Икар... Вечный двигатель проблем на ракетном топливе безумных идей. Конечно, он был не в лаборатории. И, к сожалению, Брут прекрасно знал, где его искать. Никакой лаборатории (как и любых других признаков цивилизации) там и рядом не стояло.
Выходить за купол – последнее, что хотел бы делать Брут в этой жизни. Пустоши были антиподом упорядоченного, безопасного Полиса, в котором Брута всё более чем устраивало.
Но именно такой «подарок» достался ему в этот раз от лучших друзей.
Стоило сделать всего шаг за купол, как воздух ударил в лицо ледяным, сухим лезвием. Брут, разумеется, утеплился, но предусмотреть холод, пробирающий до самых костей, было невозможно. Под куполом климат был отрегулирован до комфортной прохлады. Здесь же царила дикая, неумолимая зима.
Брут заставил себя двигаться. Часть пути он прошел в относительной тишине, под вой ветра в ушах, проклиная каждый камень под ногами. Каждый шаг за пределы купола был для него личным поражением, капитуляцией перед идиотскими обстоятельствами.
А потом небо, и без того свинцовое, окончательно потемнело, и повалил снег.
Не легкие, декоративные снежинки из праздничных симуляций Полиса, а густая белая пелена. Хлопья снега забивались под воротник, слепили глаза. Видимость упала почти до нуля. Знакомые, жутковатые очертания скал растворились в белой мгле. Брут остановился, пытаясь отдышаться, и понял, что совершенно не понимает, куда идти. Белое месиво вокруг, режущий ветер и нарастающая паника, которую золотой браслет уже не мог подавить.
«Я замёрзну тут, – промелькнула ясная, леденящая душу мысль. – И меня съедят муравьи. Или просто найдут весной. И Икар даже не узнает, потому что будет занят следующей безумной идеей».
Он присел на корточки, пытаясь укрыться от ветра за скалой, и уже готов был сдаться, позволить холоду сделать свое дело, как услышал скрип снега. Чёткий, ритмичный – шаги.
— Эй, болван! Ты вообще в курсе, куда идёшь? Хочешь стать новогодней закуской для Мурзиков?
Брут замер, едва не падая от неожиданности. Из белой пелены, словно призрак, выступила фигура в потрепанной, но явно куда более практичной, чем его пальто, меховой куртке. Различить кто перед ним было сложно, но манера речи напоминала девушку из стаи Бродяги. Нору, кажется.
Брут попытался выпрямиться, изобразив хоть какое-то достоинство, но вышло это явно жалко: он дрожал мелкой дрожью, с головы до ног был покрыт слоем снега и напоминал неудачно растаявшего снеговика.
— Чего притих, браслетник? Язык уже отморозил? — она сделала шаг ближе. — Патрулю сказали, что какая-то жалкая фигура плетётся со стороны купола.
Брут начал вставать, но ноги, одеревеневшие от холода, подкосились. Он едва не рухнул обратно в снег.
— Я… я ищу Икара, — выдохнул он, и собственный голос показался ему чужим, хриплым от холода.
— В такую-то пургу? — Нора фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, скорее, на понимание полного идиотизма. — Ладно, не помирай тут. Вставай.
Она не стала предлагать руку, но подошла достаточно близко, чтоб стать живым щитом от ветра.
— Лагерь там. — Она качнуть головой в неопределённую сторону. — Минут 10 пути. Хотя с тобой в такую погоду... Может и дойдёшь, если ноги ещё слушаются. Свалишься в овраг — никто тебя до весны искать не станет.
Эта грубая опека (Брут не уверен, была ли это она) стала для него единственным лучом в ледяном аду. Он кивнул, собрал последние силы и заковылял в указанном направлении, чувствуя на спине её бдительный, колючий взгляд.
Ориентироваться было невозможно, и он бы давно, действительно, свалился в какой-нибудь овраг, если бы не Нора изредка прикрикивающая: «Левее!», «Куда прешь прямо в сугроб?»
Наконец, сквозь пелену снега начали проступать огни. В груди кольнуло что-то предательски тёплое. Костер. Песни. Тени на стене, превращающиеся в драконов и героев старых сказок. И… синие, насмешливые, невероятно живые глаза, которые смотрели на него, браслетника, не с ненавистью (ну, не только с ней), а с вызовом. С интересом. Или ему просто так казалось...
Нора обогнала его у самого входа в лагерь.
—Эй, народ! — крикнула она. — Глядите, кого я откопала в сугробе! Живой трофей к Новому году!
Брут, промёрзший до костей, весь в снегу, переступил порог лагеря. Тут же на него обрушился шквал звуков, запахов и тепла: смех, музыка гитары, треск поленьев, запах дыма, хвои и чего-то мясного. И десятки глаз, повернувшихся к нему с удивлением и любопытством.
Взгляд Брута внезапно наткнулся на Бродягу, играющего на гитаре какую-то примитивную, но, Бруту почему-то показалось, праздничную песню. Большие синие глаза, отражающие пламя, широко раскрылись от изумления, а потом мгновенно сузились, оценивая ситуацию.
Он медленно поднялся, передал кому-то гитару и пошёл навстречу, рассекая толпу. На его лице не было насмешки. Было что-то тяжёлое, хмурое, почти… грозное.
— Браслетник свежемороженный, одна штука, — отрапортовала Нора, когда Бродяга подошёл ближе. В голове Брута на секунду промелькнула мысль, что мясо, готовящееся на костре, пару часов назад могло быть свежемороженным Икаром. Мысль эту он тут же откинул в сторону, сам понимая её глупость.
— Нора, — бросил Бродяга, не отводя взгляда от Брута. — Спасибо. Иди грейся.
— Да, да, наслаждайся подарочком! — И Нора гордо удалилась в сторону костра. Проводив её взглядом, Брут, наконец, заметил лохматую, кудрявую макушку Икара и окончательно успокоился насчёт его сохранности.
Бродяга вдруг оказался так близко, что Брут почувствовал исходящее от него тепло.
— Что, браслетничек, совсем мозги отморозил? — тихо спросил он. В его пронзительном взгляде Брут увидел что-то похожее на волнение. — В такую погоду по Пустошам шляться? Умереть захотелось?
Брут попытался что-то ответить, но всё, что он смог издать, — это жалкий стук зубов. И тогда Бродяга, не говоря ни слова, снял с себя свою поношенную, но тёплую куртку из плотной ткани и накинул её Бруту на плечи поверх всего. Сразу стало тепло. Только вот почему-то не снаружи. Тепло словно разливалось откуда-то изнутри.
— Иди к огню, — приказал он мягко, но не допуская возражений, — согрейся, пока не превратился в сосульку. Мы, может для тебя и дикари, но хоть гостеприимству в Новый год обучены.
Бродяга неожиданно легким движением схватил Брута за рукав и потащил к центральному костру, где уже собирался народ. Брут попытался вырваться, но хватка была железной.
— Отпусти! Я не нуждаюсь в твоей опеке! — Бруту, действительно, больше всего на свете сейчас хотелось согреться, но не соглашаться с Бродягой было уже делом принципа. Слишком уж разные взгляды у них были на всё...
— Вижу, – усмехнулся Бродяга, но не отпустил. – Трясешься, как лист. Это просто костер, браслетник. Огонь. Он и у вас под куполом должен гореть, или и его запретили, чтобы эмоций лишних не было?
У костра было шумно и… тепло. Снова не только физически. Бард уже наигрывал что-то на гитаре. Муза, увидев Брута, радостно помахала. Рядом с ней был и Икар, до сих пор, кажется, не заметивший его, занятый тем, что увлечённо показывал компании разновозрастных детей гирлянду, явно принесенную с собой из Полиса. Брут улыбнулся, подумав, что Икар в этой стайке вполне сойдёт за своего.
– Да он тут как дома. В отличие от тебя. — Бродяга присел на бревно, поманив Брута за собой.
Брут хотел огрызнуться, но слова застряли в горле. Жар костра грел лицо, а тепло чужой куртки согревало изнутри. Он смотрел на огонь, на смеющиеся лица, на Икара, увлечённо объясняющего детям то ли устройство гирлянды, то ли ещё что-то очень непонятное, но очень интересное для детей, выросших за пределами Полиса, и чувствовал что-то странное... Как тяжесть в груди, которую он не ощущал в Полисе, но которая казалась сейчас неподъемной, таяла, превращаясь в нечто теплое и пушистое. Страх отступил, осталась только усталость и… непривычное ощущение покоя. Брут осторожно присел на край бревна рядом с Бродягой.
— Ну что, браслетник, – тихо сказал Бродяга, так, что слышно было только ему. – Оцениваешь нашу дикую новогоднюю вечеринку? Без блесток, голограмм и речей Тесея.
— Это… примитивно, – выдохнул Брут устало. – И шумно.
— Зато настоящее, – парировал Бродяга. Его голос потерял насмешливый оттенок. —Ты это видишь? Это – жизнь. А не иммитация как у вас.
— Я… – начал Брут и тут же замолчал. Он смотрел на профиль Бродяги, освещенный огнем. На острые скулы, темные ресницы, упрямый подбородок. – Я просто пришел за Икаром. Спасибо за тёплый приём, но я не в настроении скакать у костра и петь глупые песенки.
Бродяга медленно повернул голову. Его синие глаза впились в глаза Брута. В них не было насмешки сейчас. Было что-то иное, что-то, что Брут был не в состоянии разобрать.
— Знаю, – тихо сказал Бродяга. – Но раз уж пришел… Останешься встретить Новый год?
— Спрашиваешь так, как будто у меня есть выбор.
— Выбор есть всегда. Мы не будем тебя останавливать, если решишь предпочесть нашей компании голодных Мурзиков. Должен же и у них быть новогодний ужин, да? — Бродяга до этого удерживающий серьезное выражение лица, пихнул Брута в бок и расхохотался. Видимо, на лице Брута он разглядел что-то невероятно смешное.
Брут в ответ на это громко шмыгнул носом и придвинулся поближе к костру.
— Бродяга! — голос Барда, оторвавшегося от игры на гитаре, раздался над костром. — Раз ты теперь без куртки, возьми плед.
— Но мне не холодно! — возмутился Бродяга настолько по-детски, что Брут, не сдержавшись, рассмеялся.
— Вообще-то старших надо слушаться, — фыркнул Брут. Бродяга зыркнул на него злобным взглядом, но, действительно ушёл куда-то за пледом.
— Брут?.. Что ты тут делаешь? — Стоило ему уйти, как рядом появился Икар, наконец заметивший его и выглядящий мягко говоря удивленным.
– Лия переживала. Ты обещал пойти с ней на праздник. Ты забыл?
Лицо Икара стало абсолютно пустым, а затем на нём отразилось ужасающее понимание.
– Ой. Ой-ой-ой. Брут, я…
– Поздно для твоих «ой-ой-ой», – оборвал его Брут. – Всё равно мы теперь отсюда не уйдём. — Икар, казалось, засиял в несколько раз ярче костра. Видимо, боялся, что Брут потащит его обратно в Полис прямо сейчас.
— Значит придётся праздновать здесь... Как жаль... — Поверить в искренность этого сожаления было невозможно, даже если ты слепо-глухо-немой. Брут только закатил глаза и развернулся намереваясь вернуться к своему месту у костра.
— Стой, Брут, давай повеселимся, раз уж мы тут! Тебе понравится, обещаю! — Не дожидаясь ответа, Икар схватил его за руку и потащил в эпицентр танцующей толпы.
Брута тут же завертело в круговороте событий. Кто-то обнял его. Кто-то похлопал его по плечу. Мир превратился в кашу из смеха, криков и искр, взлетающих к черному небу, усыпанному настоящими звездами, которые не скрывал купол. Засмотревшись на небо, Брут врезался в кого-то, а опустив взгляд увидел перед собой Бродягу, державшего в руках плед.
— Нравится? — хитро спросил Бродяга, обводя руками танцующих.
— Икар затащил, — тут же буркнул Брут, выныривая из толпы танцующих. Естественно, он лукавил, но Бродяге об этом знать было совсем не обязательно. Брут уселся обратно на своё место, Бродяга тут же подсел рядом. — Ты чего плед не надеваешь? Холодно же.
— И правда, — Бродяга тут же начал разворачивать плед, а после накинул его Бруту на плечи. — Лучше? — Брут посмотрел на него недоуменным взглядом. И что всё таки на уме у этих изгоев?.. — Что? Бард сказал «возьми», а не «надень»! Как видишь старших я слушаюсь, — Брут уставился на Бродягу, не сдерживая восхищения. Подобным образом выворачивать сказанное в свою пользу он любил и сам, но не ожидал подобного от прямолинейных изгоев.
Не долго думая, Брут накинул половину пледа на плечи Бродяга, тут же почувствовав, какой тот холодный. Видимо, противился он из чистого упрямства, так же, как сам Брут недавно. Всё-таки, несмотря на все различия, у них было и много общего. Может быть именно поэтому его так тянуло к этому изгою?..
— Тебе лет-то сколько? А? Совсем не замерзший ледяной упрямый волк? — Брут легко пихнул его локтем в бок, надеясь обзавестись преимуществом.
— Почти 23! — И снова прозвучало настолько по-детски, что Брут еле сдержал смех.
— А вот мне уже 23. Так что слушай взрослых, сиди под пледом и грейся! — преимущество было получено, и Брут тут же воспользовался им, постаравшись выдать максимально серьезный голос, на который был сейчас способен.
— Ах так? Сам напросился, браслетник! — Бродяга, действительно, оставшись под пледом, изловчился и прижал ледяную руку к голой спине Брута, преодолев все слои одежды. — Вот. Греюсь!
— Ай! — Брут тут же попытался стряхнуть с себя чужую руку. — Вообще-то, Бродяга, у меня есть имя! — Возмущённо выдал он, выделяя имя наглого изгоя, так и не убравшего свою ледышку, по недоразумению являющуюся рукой.
— Ой, не бурчи! — Бродяга явно был в особо игривом настроении. — Ладно, ладно. С Новым годом, Брут! — свободной рукой Бродяга поймал его подбородок и развернул голову Брута к себе, заставив смотреть в глаза. Сердце забилось как-то чересчур быстро... Надо будет сходить к врачу, провериться, мало ли что... — Спасибо за подарок. — Какой-такой подарок, Брут спросить так и не успел. Ледяные губы Бродяги накрыли его собственные, и Бруту стало теплее, чем когда-либо.
Может, не так уж и плохо, что он оказался здесь сегодня?..