Chapter Text
Всё начинается с конца.
Тихо. Холодно, и резкий запах мастики. Тени чернилами разлиты на стенах. Тихо.
Колючее сукно шинели жжёт щеку. Но голова продолжает двигаться туда-сюда, как маятник - чуть вправо, чуть влево.
В сапогах сырость, подошвы окоченели. И дежурный воспитатель, если застанет на не разобранной кровати в верхней одежде, всыплет.
"Вы, милостивый государь, без пяти минут офицер! Извольте соблюдать правила внутреннего распорядка корпуса. Не у тещи на блинах!…"
Нет, воспитатель не появится. В казармах нет никого кроме Вечного Фельдфебеля, да и тот, в честь великого праздника, небось, во флигель кастеляна ушел.
На Рождество даже сироты и те, у кого нет в Петербурге родни, отправлялись праздновать в семьи соучеников. Можно было направиться к Репниным. Миша зазывал на последние два дня каникул. Ввалиться в дом - "Здравствуй, друг Мишель!"
Нет. Не то, все не то.
Как объяснить отчего гость на пороге в Рождественскую ночь, когда есть свой дом и свой очаг, и свои… А есть ли?
Несколько лет назад, буря выдавила окно в гостиной. После глухого удара и треска ломающегося стекла, зашумел стеклянный дождь на паркет. Надулись парусами шторы, захлестнули рояль, на мгновение скрыли побелевшее детское лицо.
- Аня… Аня!
От яростной тряски растрепались косички, губы судорожно сжаты, а расширившиеся зрачки только по самому краю обрамлены ляпис-лазурью. Растворилась дверь, преодолевая сопротивление сквозняка. Не выдержала, захлопнулась.
- Володя, что случилось? Что с Аннушкой?
Отец пытается оторвать руки, мертвой хваткой вцепившиеся в худенькие плечи.
- Окно разбилось. Ветер ударил, и оно разбилось!
- Боже мой, но вы то оба целы? Никого стеклом не поранило? Володя, отпусти ее. Она просто испугалась, очень сильно испугалась. Беги ко мне в кабинет, налей немного бренди. Нет, я сам. А ты побудь с нею, только больше не тряси ее.
Холодные тонкие пальчики совсем не дрожат. Дрожат большие и теплые, которые их держат. А в ушах стоит хрустальный шум.
Такой же, как сейчас.
Господи, за что?
Благонадежно тикают часы в коридоре, с немецкой аккуратностью отбивая каждые пол часа. Давно ли пробило полночь? Бог его знает, счет времени давно потерян.
Темно. Небо за окном затянуто тучами. Иногда, сквозь их протертое сукно проглядывает неясное пятно луны. Но и этого призрачного света хватает, чтобы высечь из тьмы большую, глянцевую коробку, лежащую на тумбочке у кровати.
Первой ее увидела Наташа.
- Маменька, маменька! Посмотри, какая кукла! - запрыгали все каштановые локоны разом.
- Ah, elle est charmante*, - дрогнуло женское сердце, потом строго - Наташи, ты уже взрослая барышня, до кукол ли тебе?
- Но maman**, она чудо как хороша!
Кадеты снисходительно улыбаются, обмениваясь взглядами.
Красивое, с правильными строгими чертами лицо в одно неуловимое мгновение смягчается улыбкой, отразившейся в глазах.
- Маменька, ты - ангел, душка, как же я тебя люблю, - вихрем вздымаются кружевные юбочки, принимая капитуляцию матери.
Рука об руку, большая и маленькая женщины входят в магазин, приветствуемые мелодичным звяканьем колокольчика. Теперь можно разглядеть предмет их увлечения, не опасаясь нанести сим урон мужской гордости.
Она действительно хороша. Аквамариново-синие глаза на белоснежном фарфоровом личике с нежным румянцев, проступающим как будто изнутри. Золотистые локоны старательно завиты и перевязаны голубыми ленточками, шелковое платье расшито кружевами. Кадетам нет дела до ее туфелек, перчаток, кошельков и прочих, таких милых женской натуре, мелочей. Но даже их приводят в смущение ее удивительно живые глаза, и почти осязаемая нежность фарфоровой кожи.
Сквозь витрину видно, как к посетительницам с вежливым поклоном выходит из-за прилавка приказчик.
Неловко так долго стоять у витрины магазина игрушек. Неровен час заметит кто-то из своих, а еще горше, если из 1-го или 2-го. Пажеских и так не жалуют кадеты других корпусов, но если "высокомерных гордецов" еще можно принять как дань неохотного уважения, то схлопотать "маменькиных сынков", "тютей" или еще чего похлеще и спустить с рук - дело не мыслимое. На их роте и так три взыскания за еще не окончившийся сентябрь.
Выпускники только посмеиваются - вернувшиеся с каникул шестиклассники вдруг обнаруживают, что главным и извечным спором среди офицеров есть благосклонность прекрасных дам. Обычные шалости перемежаются пылкими спорами о том, чья соседка или кузина несомненный идеал, и кому именно был предназначен взгляд юной кокетки в проехавшем мимо экипаже.
К несказанному облегчению кадетов, дело решается неожиданно быстро. Приказчик раскланивается с покупательницами и спешит к двери, чтобы распахнуть ее с самым почтительным полупоклоном.
В глазах Наташи стоят слезы, она жалобно теребит край рукава княгини.
- Но маменька, пожалуйста…
- Наташенька, ты же слышала, сколько стоит эта игрушка. Пятьдесят рублей серебром - это слишком высокая цена для куклы.
- А это не простая кукла, она же как живая!
- Да, милая, кукла замечательная, но платить такие деньги за каприз - это не разумно.
- Мама, маменька, - Наташа уже плачет в голос.
- Послушай, милая, давай-ка утрем слезы и вот что сделаем. Ты расскажешь об этой кукле папеньке, и если он согласится, то мы пошлем за ней. А пока, отправимся в кондитерскую. Выпьем там шоколаду и отдадим должное их пирожным. Мальчики, не откажетесь сопроводить дам вон до той кондитерской?
Мальчики заливаются краской смущения.
- Мы… нам… Нам уставом запрещено посещение мест общественного увеселения.
- Да, мама. Мы вас проводим, но внутрь заходить не станем.
- Ах, право же, строгость неимоверная у вас в корпусе. Что может быть худого в том, чтобы…
- Мама, - лицо Миши страдальчески морщится. - Отец тысячу раз с тобою объяснялся.
- Да, да… "Будущих офицеров надлежит воспитывать в строгости и скромности, им же следует не набрасывать тень на кадетов своим поведением вне корпуса"…
- Мама!
- Всё, всё… не сердись, Мишенька. И ты не обижайся, Владимир. Будут у вас свои дети, поймете, что значит для родителей каждая минута, проведенная с ними. Вы ведь скоро закончите обучение, разлетитесь по всему свету. До бедных ли родителей будет вам? Нет ничего печальнее для сердец отцов и матерей, чем разлука с детьми.
- Так это потому вы с Наташкой опять уезжаете в Австрию?
- Миша, ты же прекрасно знаешь, что будь моя воля… Отец получил новое назначение, и уезжаем мы вовсе не сейчас, а будущей весной.
Пританцовывающая на месте от нетерпения Наташа теребит материнскую юбку.
- Мама, пойдем скорее. Сколько вы еще будете болтать.
- Наташа, прояви терпение. Воспитанные барышни так себя не ведут в обществе.
- А мы не в обществе, ты разговариваешь с Мишей.
- Это не повод забыть о приличиях, тем более в присутствии его друга.
- А Владимир уже привык и ему все равно.
Кадеты фыркают, а княгиня укоризненно качает головой.
- Наташа, Наташа… Ну что мне с тобой делать?
- Накормить пирожными, - задорно усмехаются ямочки на щеках.
- Горе моё. Пойдемте, мальчики.
И была бы забыта эта неимоверно дорогая игрушка, или стала бы хорошей знакомой, которой подмигивают на бегу или проходя мимо, если бы кадеты Корф и Репнин не были назначены во вспомогательную комиссию по оформлению Её превосходительства "Звериады".
* Ах, она очаровательна
** мама