Work Text:
Время останавливается и бежит вперед, останавливается и снова бежит – вот что чувствует Куроо сегодня с самого утра. Или скорее – обеда, в который проснулся, высушенный и помятый, немного потерянный: во времени и пространстве, – и потерявший: обрывки памяти с прожитой ночи.
Корпоратив высасывает из него все, что еще не было выкачано отчетными конференциями и итоговыми встречами – финальными боссами года. Год проходит. Его год проходит, и об этом уведомляет Акааши, который заходит к нему в номер к трем часам дня: как раз когда в Японии близится полночь.
Сборы в аэропорт и посадка в самолет кажутся чем-то абсурдным тридцать первого числа, когда на пятки наступает теперь уже лондонская новогодняя ночь, и все же они с Акааши не одни: билетов на тринадцатичасовой рейс куплено на полсалона точно, и теперь люди толпятся в очереди, маршируют по проходам и усаживаются перед продолжительным полетом.
Долгое пробуждение, скорые сборы, длительная регистрация, погоня за кофе, бесконечное ожидание и скорое прощание с островом. Поздравления от друзей и родных о наступившем годе, еще только приближающаяся к полуночи стрелка в местных часах. Время останавливается и бежит. Воспоминания – не приходят.
В этом нет ничего страшного – с кем такого не бывало. Куроо напился до беспамятства, но это относится только к последней паре часов, когда паб сменился клубом, алкоголь смешался и новые знакомства слились в единую круговерть. Он не совсем уверен, как добирался до своего номера, но скорее всего без Акааши не обошлось.
Беспокоит разве что как раз только он.
Сейчас они наконец добираются до своих мест: комфортных в два кресла и ровно у иллюминатора. Куроо занимает свое, дожидается, пока Акааши сядет тоже, – и чувствует себя с ним как никогда уютно. Эта неделя командировки сблизила их сильнее и быстрее, чем год работы вместе. Чем два года общения в школе и какое-то время после. Был большой провал в несколько лет, когда каждого растаскало по взрослым заботам – чтобы эти же взрослые заботы снова столкнули их вместе в одной компании.
Куроо знает Акааши. Привыкает к нему, приучается и приноравливается. В душу не лезет, но все, что снаружи, вызубривает, сам того не желая. Поэтому знает Акааши в движениях бровей, уровне сжатости губ, активности кистей и пальцев. В молчании или увлеченности, чрезмерной концентрации или полной несосредоточенности.
Акааши сегодня хмурится по-другому, не сжимает губы – кусает их изнутри, ковыряет заусенец и молчит совершенно незнакомо.
Весь он – чужой и далекий, сидящий рядом единственным близким человеком на тысячи километров.
Куроо правда пытается вспомнить, где был Акааши вчера, когда время из поздней ночи превратилось в раннее утро, но ни кадра из того пьяного короткого фильма не видит в своей голове. Мог ли он обидеть Акааши? Мог ли как-то смутить?
Ни обиженным, ни смущенным Акааши не выглядит: лишь смотрит подолгу – это еще днем, когда они поздравляли с наступившим на Родине новым годом друг друга, – словно и сам что-то понять пытается. И не понимает.
Куроо тоже не понимает, поэтому роется в мыслях еще с два часа, позволяя себе диалоги с Акааши лишь о работе, разумно обходя все то, что следовало вчера за ней. Они ведь точно начинали пить вместе, обсуждая светлый и темный эль. А кончилось все чем?
Яснее, чем в голове у Куроо, только снаружи: из окна издалека начинают показываться огни какого-то большого города, на небе нет ни облачка, которые застилали бы обзор. Вид притягивает взгляд и завораживает, и отвлекается Куроо лишь на внезапное обращение командира экипажа.
Они с Акааши переглядываются, когда по всему салону звучит на английском поздравление с наступившим новым годом, а время указывает ровно полночь: часовой пояс давно переменился и Нидерланды под ними торжественно вступают в январь.
Свет приглушенным огнем включается над креслами, и под праздничную музыку экипаж самолета выплывает с подносами, полными еды и бокалов с шампанским.
– Ставлю британской авиакомпании десять из десяти, – комментирует Куроо, следя за тем, как бортпроводники пробираются по проходам, с улыбками даря пожелания и предлагая напитки. Бокалы доходят и до них самих, и ни один не отказывается, благодарит сердечно – особенно Куроо, которому точно не помешала бы подзарядка провести еще одиннадцать часов с Акааши наедине их уголка.
Вновь включается громкая связь, и пилот настоятельно просит заглянуть в иллюминаторы.
А на земле в это время все взрывается. Лопается искрами и тонет в пышных одуванчатых шарах.
– Акааши, смотри! – зовет Куроо.
Тут и там Амстердам полыхает фейерверками, желтыми огнями разлетается над домами, сверкает в золотых узорах, словно вспышки фотоаппаратов делают сто снимков каждую секунду. Куроо мечется взглядом по всему городу – маленькому с высоты, ладонью можно прикрыть, – и это почти головокружительно. Действительно таким оно становится, когда Акааши прижимается к его плечу, заглядывая тоже в окно.
Куроо хотел бы повернуться к нему и возможно даже увидеть в его глазах отражение огней, но пережить такое он не сможет даже с многолетними подготовками. Поэтому он лишь застывает – всем собой, дыханием, сердцем – и пережидает эти секунды с достойным молчанием и спокойствием.
– С Новым годом снова, – говорит Акааши.
И Куроо это достоинство хочет засунуть куда подальше.
Потому что парфюм Акааши щекочет нос, совсем слегка – но этого хватает, чтобы что-то треснуло в голове среди всех потерянных воспоминаний. Куроо делает глубокий вдох и аромат до-страшного узнаваемо пронзает все его нутро.
Когда Акааши, насмотревшись, отклоняется на свое место, Куроо спрашивает:
– Слушай, я ничего странного не делал вчерашней ночью?
Взгляд Акааши говорящий: брови хмурятся и одна из них чуть дергается вверх в беззвучном вопросе «А вы что, не помните?». Куроо неловко улыбается: «Так получилось».
– Что вы подразумеваете под «странным»?
– То, что могло бы… – Куроо мучают подозрения, но пока он не смеет сужать круг, – быть неприятным для тебя?
Акааши всматривается в его лицо, и Куроо знает, что сейчас выглядит неуклюже и заранее извиняющимся за все натворившее.
– Неприятного ничего не делали, – выносит вердикт Акааши. Но облегчения это отчего-то не приносит.
Куроо загружается еще сильнее, но запах одеколона пропадает, и вместе с ним исчезает то призрачное, с прошлой ночи, что успело ковырнуть внутри него что-то тревожное. Последние часы ночи все так же стерильной пустотой звенят в голове, обрываясь где-то на этапе громкого смеха с ирландской компанией молодых людей. Куроо пил, пил много, и совсем не думал, что незнакомый английский алкоголь так его подставит. Куроо пил – и пил несдержанно.
Сдержал ли он другое внутри себя?
Из мыслей вытаскивает стюардесса, что снова предлагает шампанское. Активное согласие Куроо встречается с сомнением Акааши.
– Вы уверены? После вчерашнего?
– Да что такое было вчера?
Акааши просит налить и ему.
А на борту начинается небольшой, но самый настоящий праздник. Экипаж не покидает салон: все выносятся сувениры и сладости, два фотоаппарата вспышками полыхают в разных проходах, звучат поздравления на разных языках. Подготовившиеся пассажиры обмениваются подарками, и восторженные голоса прорываются сквозь неутихающую музыку. Несколько раз обращаются и к самим Куроо с Акааши, и это греет благодарностью и радостью грудь.
– Я впервые встречаю Новый год не дома и даже не в Японии, – выдыхает Куроо с улыбкой, когда от него отходит мужчина средних лет, путешествующий в первый раз так далеко на восток.
– А я впервые встречаю Новый год на небе, – отвечает Акааши.
Куроо смотрит на него, чуть прищурившись.
– А я впервые встречаю Новый год… – он обводит взглядом пространство, – без украшений и декораций?
Акааши вскидывает бровь, явно оценивая уровень ребячества.
– А я впервые встречаю Новый год без родителей.
– Серьезно? – удивляется Куроо.
Сам он довольно часто, уже вырвав в старшей школе такое право, отмечал праздник в полночь в компании друзей. Да хоть с тем же Бокуто в студенческое время.
– Что? Это семейный праздник, – отвечает Акааши, и это даже не оправдание – неопровержимая правда.
– Что ж. Тогда я впервые встречаю Новый год… – Куроо снова смотрит по сторонам и пожимает плечами, – с кучей незнакомых мне людей.
– А я с вами.
– Что со мной?
– Впервые встречаю Новый год.
Куроо задерживает взгляд на Акааши на какое-то время и немного улыбается.
– И правда. А все потому что в полночь ты всегда сидел с родителями, как оказалось.
Акааши закатывает глаза.
– Это все еще семейный праздник, да и родителей я вижу не так часто теперь. Своей семьи у меня нет, так что…
– Полагаю, это большая честь – быть сегодня твоей семьей? – Куроо протягивает бокал, чтобы чокнуться.
Свихнуться, с ума сойти.
Акааши стукается краешком стекла и немного отпивает, щурясь на Куроо.
– Вы правда ничего не помните с ночи?
Легкая тревога мгновенно ширится в груди и отскакивает стеклянным шаром по ребрам. Куроо знать и хочет, и нет.
– Ну, я не забыл прям все. Скорее самую позднюю часть, где ушел в разнос? – он неловко чешет шею. – Ты можешь мне рассказать, что было, потому что – честно? Мне кажется, я скоро умру от переживания.
Акааши немного молчит и кивает снова в окно:
– Смотрите.
Город под ними теперь меньше, и вспышки тоже реже лопаются, непривычно беззвучные за многие-многие километры, но Куроо все равно может воссоздать в памяти это шуршащее шипение сгорающих искр, а перед этим громкие хлопки взрывающихся снарядов. О том, что он не может воссоздать в памяти, Акааши умалчивает.
И все же:
– Не стоит переживать, – говорит он, – ничего плохого правда не случилось. Просто жалко, что забыли. Или хорошо притворяетесь.
– Поверь, я не настолько хороший актер.
Акааши усмехается:
– Это не так. Вы хорошо скрываетесь. Скрывались.
Что-то внутри Куроо падает вниз: двигатели отказали, крылья сложены, парашютов не хватает на всех.
Он трет глаза ладонью, сдаваясь:
– Я что-то тебе рассказал.
И пытается вспомнить, хоть что-то выхватить из той пары вспышек, что сохранились: громкий смех компании от шуток какого-то незнакомца и секунда ясности в туалете под журчание воды в раковине.
И аромата. Одеколон Акааши. Сидя вот так, на приличном расстоянии, Куроо его не чувствует. Да и в целом не помнит, чтобы когда-то обращал на него внимание. Но в ту секунду, когда Акааши был так близко, его пронзило чем-то знакомым. Будто он уже знает Акааши, пахнущим вот так. Будто он знает Акааши, находящимся впритык – вот так.
– Можно и так сказать, – отвечает Акааши.
Это очень расплывчато. И не совсем подтверждение.
– Я что-то тебе… показал?
Акааши кидает на него взгляд.
– Теплее.
Куроо – тоже. Скорее уже совсем горячо, и даже горячечно. Все в нем – кипит: от волнения, страха и недовольства, что пустота в голове знойно молчит.
– Хорошо. Ладно, хорошо, по крайней мере, ты не злишься и не ненавидишь меня. Что бы я ни сделал.
«Что я сделал?» – хочется ему спросить.
Самые страшные догадки лезут в голову первыми, но о них напрямую Куроо кидаться не рискует. Вдруг все обошлось? В конце концов, реакция Акааши говорит сама за себя – и вряд ли он был бы так спокоен, признайся Куроо ночью ему в пьяном угаре о своих чувствах.
Или еще хуже: прояви он это физически.
Я что-то тебе… показал?
Поэтому Куроо пробует:
– Самое страшное, что я могу представить: это то, как я делюсь своими стремными селфи из галереи, которыми мы обмениваемся с Бо.
– О, а я их видел. Мне Бокуто-сан показывал, – улыбается Акааши. – Так что мимо. Да и в целом, это не относится к остальным людям, кроме нас с вами.
Куроо залпом допивает свой бокал. Во-первых, ему предстоит серьезный разговор с Бокуто. Во-вторых, земля бы ушла из-под ног Куроо, не будь он в десяти километрах над ней.
– Давай закажем еще, – предлагает он, поднимая руку к кнопке вызова стюардессы.
А может, ему снова напиться и все забыть? Забывать до тех пор, пока не сотрет всю свою память и себя вместе с ней?
И все еще – почему Акааши так спокоен?
– Только, пожалуйста, не переусердствуйте, – говорит он, когда Куроо наливают с полбокала напитка.
– А то вдруг снова натворю того же?
– А то вдруг снова забудете это.
Куроо кусает губу, отчаянно роясь внутри себя в поисках: вчерашней ночи, правильных слов и смелости.
– Хорошо, – допускает Куроо, – Ладно. Тогда почему ты ведешь себя так, словно ничего не произошло?
– Потому что вы сами так себя начали вести? – ответ Акааши звучит вопросом. – Но теперь я понимаю, почему.
– Ты мог бы дать мне какой-то знак, что ли. Не знаю… типа как засоса, или следа на щеке от пощечины, или... Боже, – Куроо прикрывает лицо рукой и сглатывает, – назад дороги нет. В конце концов, мог бы уже перестать обращаться ко мне на «вы» – я бы хоть что-то понял.
– Ну, на брудершафт мы с вами еще не пили для этого.
– Брудер-что?
Куроо поворачивается к Акааши, который смотрит на свой бокал, покручивая его за ножку.
– Это выражение такое, – объясняет он, – о некоем… ритуале перехода на более близкие отношения. Немецкое слово.
– О, так теперь нам нужны ритуалы для этого, – Куроо уже ничего не понимает. Волнение, давно расплывшись по всему телу, сделало его – тело – совсем легким и вне сознания самого Куроо.
– Он состоит в том, – говорит Акааши, – что два человека должны взять по напитку, скрестить руки в локтях и выпить все, смотря в глаза друг другу. И закрепить приобретенное доверие поцелуем.
Куроо поднимает взгляд с руки Акааши на его лицо. Тот смотрит в ответ:
– Ну, знаете, чтобы подтвердить, что напиток не отравлен.
Да, именно поэтому. Особенно в их случае.
Мысли догоняют долго, не могут сойтись друг с другом, то носятся внутри черепа с умалишенными визгами, то застывают в паническом ступоре.
Куроо начинает понимать.
Вряд ли сам: он сейчас на такое не способен – высота плохо на него влияет, возможно, ему это совсем вредно. Но он замечает это в Акааши: в его прямом взгляде, чуть искривленных губах – на ничтожный миллиметр, но это уже не глухое равнодушие – и бокале, чуть наклоненным в сторону Куроо теперь. Наконец, такого Акааши Куроо знает.
– Так почему мы до сих пор не сделали это?
– Всех все устраивало? – предполагает Акааши, Но тянет руку вверх, садясь боком.
Куроо повторяет его движения и застывает, когда Акааши приближается совсем близко, закручивая руку вокруг его предплечья. Куроо тоже тянет свою кисть ближе к себе, оказываясь почти впритык.
– Меня не устраивало, – говорит он, ловя взгляд Акааши и тихонько вдыхая знакомый легкий аромат.
– Знаю, – соглашается тот, – меня тоже.
И, все так же смотря в глаза, залпом пьет шампанское. Куроо повторяет за ним, находясь в каком-то тумане невесомости. Где-то над землей – и это даже не о том, что он сейчас в самолете. Это небо – другое: оно о легкости предвкушения и воздушности недоверия. И Куроо больше не падает – только взлетает выше, потому что Акааши аккуратно высвобождает руку и первым тянется к Куроо.
Это не должно быть поцелуем-поцелуем, ведь Акааши наплел что-то про дурацкий ритуал и что все это – часть обычая, но есть ли какая-то разница, когда Куроо на собственных губах ощущает губы Акааши?
Теплые и мягкие, со вкусом остроты алкоголя и чего-то домашнего – акаашиевского. И будь в его бокале хоть сто видов яда, Куроо самолично готов перецеловать Акааши сто раз, умирая после каждого за ним.
– Поверить не могу, что это уже второй наш поцелуй, – говорит Куроо, сминая лбом челку Акааши, – и первый я не помню.
– Он был таким же, – отвечает Акааши тихо, – не переживай.
Куроо не хочет быть драматичным, но все равно с восторженным удивлением смотрит на Акааши.
Не переживай.
Берет, конечно, себя в руки:
– Что, даже никаких слюней и тупых пьяных подкатов?
Акааши улыбается:
– Ну, ты наобщался с нашими коллегами-британцами, поэтому наболтал мне всякое о том, что я beautiful и awesome. Возможно, так тебе было легче, чем признаться на японском.
Куроо смеется, уверенный, что краснеет, как самый настоящий школьник.
– Но ты ничего слишком неловкого не делал, – Акааши забирает из рук Куроо бокал и отставляет в сторону, – и поцелуй был очень хорошим.
– Расскажи, – просит Куроо.
Но Акааши не рассказывает: поднимает руку Куроо и кладет ее себе щеку. Второй своей рукой зарывается в волосы на затылке и тянет к себе, встречая губами.
А вот теперь это поцелуй-поцелуй.
Акааши чуть наклоняет голову, прижимаясь языком к приоткрытому рту, и это словно переключает Куроо на автопилот: мозг отсоединяется, руки двигаются сами по себе, лишь сигналки мигают – это бухает сердце, выталкивая остатки тревоги.
Он быстро схватывает: гладит Акааши по шее, встречает его язык своим, тянет тоже за прядки на голове. Чувствует каждый сантиметр и каждую секунду, насыщенные и концентрированные. Целует, и внезапно понимает: так и было в первый раз. Наверняка, он так же напирал, ища тесноты и самых лучших углов – пока Акааши не выдохнет горячо в самый рот. Наверняка, держал его обеими руками за голову, поглаживая, как сейчас, кожу. Наверняка, хотел, чтобы это не прекращалось, чтобы время остановилось, и на этот раз не бежало вперед.
Но время между ними сгорает, и Куроо сам отрывается, тяжело дыша.
– Все-таки слюни были, – говорит он, облизывая губы и помня вкус Акааши.
– Мне понравилось, – шепчет тот.
Они какое-то время молчат, пока Куроо не осмеливается спросить:
– Только поцелуи? Ничего больше?
Куроо не проснулся киношно не в своей постели с Акааши под боком – он очнулся в своей кровати без особых признаков бурной ночи. И все же считает важным уточнить, потому что верить себе в отношении прошлой ночи больше не собирается.
Но Акааши успокаивает:
– Ты был слишком пьян, поэтому быстро уснул.
Извини, хочет сказать Куроо, но не представляет, как бы себя чувствовал, если бы пропустил мимо себя и что-то большее с Акааши.
– Значит, ты был рядом, когда я позорно отключился? Не говори, что это именно ты меня доводил еще до номера, раздевал и укладывал под одеяло?
– Хорошо, – соглашается Акааши, – не скажу.
Куроо фыркает, не сдерживая улыбку – нервное, это все нервное, – и внезапно пугается снова:
– Ты ведь напомнишь мне, если вдруг я и эту ночь забуду?
Акааши смотрит на него серьезнее, чем секундой ранее, давит большим пальцем на подбородок Куроо, чтобы тут же схватить зубами за нижнюю губу.
– Больше в твой рот ни капли не попадет, – говорит он, – тогда ничего не забудешь.
– А можно в мой рот попадет другое? – спрашивает Куроо.
– Отвратительно, – отвечает Акааши.
Но целует легко, зализывая свой же укус.
Отчего-то именно сейчас в уши бьет музыка, праздничная и шумная, хотя она и не переставала звучать. Камни с плеч обрушиваются и летят вниз, далеко и стремительно, за десять километров, пока сам Куроо остается все так же на небе, и чуть-чуть даже выше как будто. Чуть-чуть счастливее и больше чем чуть-чуть – влюбленнее.