Work Text:
Администратор зала, в котором празднует твоя проклятая родня, собирается уходить со смены, так что ты предлагаешь подвезти его. Он единственный этой ночью будет слушать, как ты поёшь. Ибо на твои доводы о несправедливости оперного мира (на дворе без пяти минут тысяча девятьсот семидесятый, а женщина до сих пор не может сыграть Эскамильо в «Кармен»!), администратор опустил взгляд и произнёс тоном сокровенного признания:
— Мисс Клэймор действительно больше тореадор, чем сигаретчица.
Его улыбка чересчур широка для худого воскового лица, ресницы слишком длинные и густые для столь скучных серых глаз. В них — смертельная измотанность. На голове — вихрастая стрижка с наводящим на грех названием «shag». В стареньком зимнем пальто он похож на героя повестей Марка Твена, а без него — на русскую борзую. Ты походкой офицера ведёшь его до автомобиля по мокрой лондонской зиме — мало снега, много грязи. Неспроста народный лексикон так богат на слова, обозначающие всевозможные виды грязи.
— И болот, — добавляет спутник. Говор у него юго-восточный. Наверное, портовой. Ты на добрые полголовы его выше и намного крупнее. Это раззадоривает твоё плотоядное сердце.
Фаррадеи-Клэйморы собрались отметить Новый год — «чтобы видели, как мы гордимся быть шотландцами», — и поглощение очередного среднего бизнеса. Как мальчишка, отец топает ногами в дверях ресторана:
— Чертовка, вернись сейчас же! Извинись перед гостями!
Ты заливаешься нарочито громким смехом. Извиняться? За то, что в ответ на просьбу исполнить что-нибудь из «Кармен» запела недостойные дамы куплеты тореадора? Все помнят, как ты ударила режиссёра футуристической постановки, когда он не взял тебя на роль Эскамильо. Чего ещë они ожидали?
— И подумай, Кармен и Эскамильо совершенно одинаковы, — говоришь ты тоненькому юноше на соседнем сиденье, проезжая меж двоящихся золотых и зелëных фонариков, салонных вывесок и витрин бутиков, для расчëта близости от которых приходится раскачивать головой, как болванчик, — Оба дерзкие, необузданные и жадные до внимания противоположного пола. Но Кармен принято презирать и порицать, а тореадор… Тореадор — всего лишь мужчина.
В детстве ты обожала дразнить дирхаундов. Хохотала, глядя, как беспомощные охотники на оленей-великанов извивались в оковах, а ошейники натирали им горла. Подбиралась на расстояние укуса, только чтобы шустро отпрыгнуть и оскалиться, когда блестящие зубы смыкались в миллиметрах от твоего носа. Гордилась багровыми рубцами от когтей на груди и руках, недостойными дамы. В те моменты ты лишь знакомилась с чувствами отваги и могущества, ставшими для тебя табаком.
— У мисс Клэймор большое будущее в актёрстве, — отзывается пассажир. Его спокойствие возмутительно. Он должен поспорить с тобой, чтобы вы подрались, съехали с дороги и занялись сексом в машине на въезде в остролистовый лес.
— Делла, зови меня Делла.
— Как в «Дарах волхвов»?
— Как в Библии. Делла — это Делайла Марейд Пенелопа Фаррадей-Клэймор.
Обычно мужчины боятся тебя. Ты гасишь свечи пальцами. Для фотографий надеваешь самые пышные наряды, чтобы занимать как можно больше места. Когда говоришь, жестикулируешь размашисто, и носишь броские шляпы, отовсюду заметная. Последнее время ты то встречалась, то расставались с неким меценатом — вы даже обменялись помолвочными кольцами. Но он медлит со свадьбой, смеясь, что не желает вскоре при загадочных обстоятельствах оставить тебя богатой вдовой. В его шутке лишь доля шутки.
— Уильям, — представляется юноша. — Уильям Афтон. Без среднего имени. Вы часом не родственница Майкла Фарадея?
Ага, попытка принизить, взять превосходство. Твои губы дрожат с намëком на усмешку:
— Изобретателя электродвигателя? Пусть это будет моя тайна.
— Он изобрëл первую модель электродвигателя и открыл электромагнитную индукцию, помимо прочего. Я буду считать, что вы его потомок. Так интереснее. Я техник-мехатроник, видите ли. Доучусь последний год и отправлюсь попытать счастья в Америку.
— Почему не приложить свои умения на родине?
— В США мои проекты будут более востребованы. Там любопытная мне сфера на взлёте.
Проявлять интерес к его жизни ниже твоего достоинства, поэтому ты молча завозишь автомобиль в семейный гараж, после чего ведëшь спутника в особняк. Редкие снежинки путаются в рыжем золоте твоих пышных кудрей. За фонарями, гирляндами и флажками не видно звëздного неба.
Ты позволяешь Уильяму оставить сапоги и пальто в прихожей на виду у любого, кто может вернуться в дом. Вы с ним пьëте глазгианский пунш в гостиной и травите оскорбительные анекдоты. Ворочая головой, ты рассматриваешь лиловые круги у него под глазами, а он — твои полные плечи, обнажëнные красным-красным платьем. Красной тряпкой для быка.
— Я впервые убила собаку, когда мне было двенадцать, — с вызовом заявляешь ты. — Не знаю, почему. Должно быть, мне не понравилась, как она на меня посмотрела. В ходе дела она прокусила мне руку, но так довольна я ещë никогда не была.
— Моя матушка водила кроликов и заставляла меня резать их с тех пор, как я физически мог это делать, — парирует Уильям. — У меня была любимая крольчиха, Бонни. Интересная особа — вела себя, как самец. Ну ты понимаешь. В один день настал еë черëд. Стоило мне зареветь, как матушка влепила мне по уху и сказала, что если я даже зверушку зарезать не могу, значит, я не мужчина и эта жизнь меня раздавит.
— И ты зарезал еë?
— И тогда я вдруг разозлился на Бонни и зарезал еë.
Три минуты до полуночи, до семидесятых.
— Сказки о «проклятии бессмертия» — всего лишь способ людей примириться с неизбежностью загнивания, — рассуждает Уильям. — Я прямо сейчас ощущаю, как медленно тлеет и умирает моя плоть, и это не даёт мне покоя! Я бы всë променял на механическое тело…
— О «проклятии бессмертия» воют только паразиты, не мыслящие жизни за пределами гедонизма, узкие душой и умом, — горячишься ты. — Пространство для открытий бесконечно, но им нечего исследовать и созидать. В отличие от таких, как я — творцов, новаторов, гениев!
Пластинка с инструментальной записью ложится в проигрыватель, кровь кипит в жилах при звуке оркестровой музыки, и ты забираешься на кофейный столик, — чем не сцена, если Уильям — вся твоя публика? Юноша восторженно хлопает в ладони, алкоголь и возбуждение туманят его взгляд. Взгляд того, кто готов целовать ноги.
Сверкая зубами, ты размахиваешь бокалом, прикрывая косящий глаз, упиваешься своими раскатистым контральто и идеальным французским произношением:
«Votre toast, je peux vous le rendre,
Señors, señors car avec les soldats…»
Да, ты борец с быками. Не можешь жить без остроты. Опрокидываешь на ухажëров подсвечники, гуляешь в темноте одна, губишь репутации подруг побогаче. Каждый день вызываешь человечество на дуэль: посмотреть, удастся ли на этот раз выбраться невредимой. Да, вы с Эскамильо похожи. Мир — твоя арена, где выживают лишь храбрые, где торжество достаëтся тем, чьë сердце пылает, как факел в кромешной тьме.
— Toréador, en garde! — распеваешь ты с озорным блеском в глазах. — Toréador! Toréador!
С кокетливо изогнутых губ срывается одна непреложная истина: тореадор — герой в глазах народа, а героя, как известно, непременно ждëт любовь.
Но ты не Эскамильо, а просто-напросто неуклюжая толстушка, поэтому можешь позволить себе поскользнуться на пролитом пунше и рухнуть на диван в объятия Уильяма. Оркестр гремит в честь твоего триумфа.
— Вас, Делла, надо заспиртовать, — шепчет Уильям. — Сохранить хотя бы за стеклом, чтобы вечность любоваться вами…
***
Лавка «Игрушки тëтушки Эллы» — в первом этаже многоквартирного дома. В Лондоне целых два магазинчика с таким названием. На витрине двоятся шарнирные куклы и заводные щенки. Ты греешь руки в муфте от вечернего февральского ветра, глядя на простенький выбор деревянных лошадей и плюшевых медведей за стеклом, на таких же простеньких покупателей.
Затем маршируешь в павильон. Тут же отмывать пол от твоих следов бросаются двое ребятишек лет десяти-одиннадцати, девочка и мальчик, то и дело толкаясь и невесть о чëм хихикая. За прилавком в клетчатом тёплом платье улыбается миниатюрная женщина с руками рабочей, русые пряди едва достают до еë прыщавой шеи. Морщины смотрятся инородно на моложавом, сливочного цвета лице с чересчур широким ртом.
— Вы тëтушка Элла?
— Элизабет Афтон, — жизнерадостно отзывается женщина. — Все товары самодельные, вот эти я смастерила, а игрушки напротив — мой сын. Старший, очевидно. А не вот этот бездельник. Кларенс, а ну отцепись от Флоренс! Ты грязи размазываешь больше, чем отмываешь.
— Уильям Афтон где проживает? — поднимаешь ты подбородок.
Сияющее выражение миссис Афтон разом застывает, как маска, и становится заметно, что еë глаза вовсе лишены пигмента. Еë словно бы только в этот момент озаряет, что новая посетительница одета в пошитое на заказ пальто, а еë помада стоит больше, чем лучшие туфли игрушечницы, а рынок захватили американские и японские массовые производители, не оставив ремесленницам шанса. Миссис Афтон клонит голову набок, как птица, оценивающая съедобность жука.
— Второй этаж, квартира двадцать восемь, — чуть надтреснутым голосом говорит она. Еë лицо пробуждает в тебе желание сорвать его с черепа.
— Храни вас Господь, — киваешь ты, проходя из лавки в коридор жилого комплекса.
Уиллс предстаëт перед тобой в бордовом свитере, невыспавшийся и лохматый. Замученный.
«Я хочу быть твоим другом, — с придыханием тараторил он, держась за твоë плечо, пока ты везла его домой под утро. — Ты талантливая, волшебная, роскошная женщина, от которой волосы встают дыбом, и я хочу быть твоим другом».
У квартиры прижимистый характер: в каждом поцарапанном комоде, в потрëпанных коврах и в трещинах, подмигивающих из-за картинных рам, читается экономия, временами свойственная пролетариям, чудом пробившимся в мелкую буржуазию. На столе в комнате Уиллса разложены чертежи и учебники по техническим наукам. К стене скотчем приклеены эскизы механических бобров и кроликов и афиши цирковых шоу. На ручке шкафа висит костюм-тройка в винных и белых тонах, отутюженный до картонности. Вы садитесь на скрипучую кровать.
— Твоя матушка или мелюзга не подслушают? — спрашиваешь ты, кладя руки поверх муфты.
— С местными замками очень сложно открыть дверь незаметно. Разве что отец за стенкой услышит, но он… — Уиллс пространно взмахивает пальцами у виска, — практически немой.
— Твой отец — умственный инвалид?
— После войны лежал в госпитале. Там начал резать вены и круглые сутки плакать о том, что из-за него погибли боевые братья. Ему иссекли лобные доли мозга, сказали, это приведëт его в порядок, и с тех пор… В общем, не думаю, что там в голове крутятся хоть какие-то шестерëнки.
Ты задумываешься, испепеляя Уиллса взглядом. До чего щенячье, пучеглазое личико — как из жалостливой социальной рекламы. В воображении ты рисовала, как устроишь представление, будешь швыряться сумочкой. В подробностях поведаешь Уиллсу о том, что тебе стала противна любимая снедь, но горячо захотелось той еды, от которой ты всегда воротила нос, что у тебя в нужное время не пришли менструации. Что вы с ним обязаны вместе сбежать от ярости семейства Фаррадей-Клэймор, как герои повестей Марка Твена.
Теперь вдохновение испарилось.
— Я ведь уже закончила академию, — начинаешь ты. — И хочу играть в театре и петь в опере. Не только на британских сценах. Мне придëтся много путешествовать.
— Удачи с этим, — вздыхает Уиллс, теребя карандаш между средним и указательным пальцами. — Ты мне только это пришла сказать?
— Если таков твой тон общения с леди — значит, да.
Уиллс берëт твою руку и с чувством её целует, не отводя взгляда от хмурой физиономии напротив.
— Прошу, не держи зла. Когда начну зарабатывать достаточно, хоть каждый день буду ходить в театр только ради твоего голоса.
— Угу, — фыркаешь ты, высвобождая пальцы из его хватки. — Встретимся в Америке, в Метрополитен-опере.
— Я серьëзно. Хотелось бы проследить за твоей карьерой. Увидеть, что из тебя получится.
Ты влепляешь Уиллсу по уху — не со всей силы, но достаточно, чтобы его шея порозовела. Он кидается, как левретка, на тебя. Перехватив его хрупкие руки, ты разворачиваешь Уиллса, пока тот добела стискивает кулаки и пыхтит, раздувая ноздри.
— Хорошо, что не быть нам парой, — цедит он, пиная тебя пяткой в колено. — А то, поженившись, убили бы друг друга, обязательно убили бы.
На пути через «Игрушки тëтушки Эллы», где топчется пара недорого одетых посетителей с детьми, в тебе вспыхивает искра мстительного злорадства. Ты поворачиваешься к миссис Афтон и громко заявляешь:
— Вы могли воспитать своего сына лучше.
На улице звëзды, вывески, флажки и первые звëзды. Ты дотрагиваешься до живота. Можно, конечно, прервать беременность. Но так неинтересно. Хочется соревнования с судьбой. Хочется выжить, когда бык нацеливает на тебя рога и спешит пронзить насквозь. Не такого ли приключения ты хотела, когда пустила к себе незнакомца?
Ты садишься в автомобиль и, ведя его мимо остролистового леса, размышляешь о Майкле Фарадее, об устройстве его клетки, о диамагнетизме. Ты рассуждаешь о поляризации света.