Work Text:
Ванесса не запомнила, как добралась до дома, кроме того, что из-за сломанной машины весь путь от Шмидтов ей пришлось преодолеть пешком. Голова словно раскалывалась надвое — то ли от сегодняшней безумной игры наперегонки со смертью, то ли просто потому, что она проплакала почти всю дорогу до дома. По возвращении домой ей понадобилась вся сила воли, чтобы хотя бы заставить себя переодеться в домашнее, когда хотелось прямо так, в уличной одежде и обуви, рухнуть на кровать и забыться сном где-то на ближайшие три года. А что? Неплохая идея. Может, этому времени Майку хватит, чтобы перестать ее ненавидеть. Или хотя бы его хватит ей, чтобы наконец перестать слышать его последние слова в своей голове. Холодные. Жестокие. Справедливые.
«Держись подальше от моей семьи»
Забавно. А ведь она, такая вот наивная идиотка, уже успела поверить в то, что с некоторых пор уже являлась ее частью. Да только Майк ясно дал понять, что это не так а, может быть, никогда и не было. Это просто она в очередной раз приняла желаемое за действительное. В очередной раз отчего-то поверила, что ее ложь не раскроется. И каков итог? Лучше было тогда вообще не просыпаться на больничной койке! Тем более забрать чудовище вслед за собой в ад — не худший способ уйти из жизни. В детстве Ванесса воображала себе куда менее героические сценарии собственной смерти. Но так и не решилась на воплощение ни одного из них.
Без сил осев на кровать, Ванесса судорожно вздохнула, протерев тыльной стороной ладони покрасневшие глаза, чтобы только не заплакать вновь. Ведь еще ни разу, даже когда очень злился, Майк не говорил с ней так. Да что там Майк? Даже Эбби смотрела на нее с опаской! Эта замечательная храбрая девочка, которая не побоялась завести дружбу с двухметровыми машинами-убийцами, теперь боялась ее! Как все могло закончиться так… глупо.
А ведь до сегодняшнего дня Ванесса ни за что бы не подумала, что семью можно потерять больше одного раза в жизни. Но видно, такова ее судьба. Или, может, не столько судьба, сколько наказание. За то, что не смогла уберечь еще ту, самую первую семью. Вернее…
Не смогла уберечь Майкла.
От этой мысли, что не давала девушке спать по ночам не хуже кошмаров об их отце, становилось особенно больно. Не так она представляла их с Майклом первое воссоединение за два года разлуки. При воспоминании о младшем брате ее подавленный взгляд невольно устремился к встроенному в стену шкафу. Вздохнув, Ванесса все же встала с кровати, чтобы открыть дверцы шкафа и поднять с его дна небольшую коробку. Сдувать с крышки пыль она не стала, сразу откинув ту в сторону — пыль и так, и так осыпется на пол. Внутри коробки лежал один единственный предмет. Ничем не примечательный внешне, но несущий в себе столько воспоминаний, сколько таит в себе не каждая семейная реликвия, передаваемая из поколение в поколение. Плохих воспоминаний, впрочем, в ней было куда больше, чем хороших, хотя сам подарок для брата был сделан Ванессой из самых добрых побуждений. Это был маленький плюшевый лис с повязкой на глазу и крюком вместо лапы. Тоже, конечно, плюшевым. К счастью, хотя бы игрушки по мотивам папиных созданий еще не научились убивать. Как и все творения отца и дяди Генри, Ванессе была хорошо знакома эта игрушка. Разве что в детстве она казалась ей немного больше. Даже сейчас, несмотря на события сегодняшнего вечера и обстоятельства, при которых лисенок вернулся к ней, глядя на игрушку, Ванесса с теплотой вспоминала, как сильно Майки понравился ее подарок. Фокси был его любимым аниматроником в детстве. Интересно, оно и сейчас так, или ее брата уже ничего не волнует, кроме…
Ванесса и мысли закончить не успела, как вдруг ее затошнило наполовину от нервов, наполовину от отвращения. При этом она едва не выронила игрушку из резко ослабевших пальцев, но вовремя пришла в себя, крепче сжав ее в руке. Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, чтобы усмирить тошноту, на ватных ногах она вернулась к кровати и села в изголовье, подтянув колени к груди. Плюшевого Фокси она водрузила поверх них, придерживая его ладонью. Глупая в своей радости физиономия игрушки, что когда-то забавляла ее, сейчас только сильнее расстраивала.
— Прости меня, Майки… — прошептала Ванесса со слезами на глазах, большим пальцем погладив улыбающегося во всю разинутую пасть игрушечного лиса по макушке. Она сама была не уверена, к кому из них двоих сейчас обращалась. И того, и другого она считала своей семьей. И того, и другого она предала.
Бывали времена, когда Ванесса еще могла найти утешение в том, что первой предательницей их семьи была вовсе не она, а их мать. Но годы шли, и Ванесса, что и без того сталкивалась со смертью чаще, чем следовало бы детям ее возраста, к своему разочарованию начинала все яснее понимать: ненавидеть их мать за ее преждевременную смерть все эти годы было бессмысленно, если не вовсе глупо. Ибо смерть не приходит по расписанию — для каждой жертвы она внезапна, если только это не спланированное заранее самоубийство. Но попасть в автокатастрофу не было маминым решением. Криминалисты подтвердили, что машина оказалась неисправна — вот так вот просто, сколь это ни обидно. Мама никак не могла об этом знать, а уж тем более желать для себя чего-то подобного. Отец, наверное, тоже…
По крайней мере, Ванессе очень хотелось думать, что это так. Не столько в надежде, что в этом монстре сохранилось хоть что-то человеческое, сколько из, может быть, несколько эгоистичной боязни приумножить собственное чувство вины. Ведь это она рассказала маме обо всем, что происходит. О папином странном поведении рядом с Майклом. Его тяжелых, если не сказать томных взглядах. Прикосновениях, в которых не заподозришь подвоха, не зная об остальных признаках — слишком частых, чтобы списать их на случайность. Неизменно приходящихся на самые неподобающие места, чтобы продолжать считаться по-отечески невинными.
Но Ванесса знала. И невозможность поделиться с кем-то этим проклятым знанием сводило ее с ума. Эван был еще слишком мал для таких разговоров. Идти в полицию Ванесса побоялась. Мама сперва ей вообще не поверила, хоть и пообещала, что с этого дня будет внимательней рядом с Уильямом. С Майклом, который с горящими глазами впитывал отцовское внимание и «заботу» как губка, разве что не светясь изнутри, оказалось гораздо сложнее. Потому что его все не просто устраивало, а, к ужасу самой Ванессы, лишь радовало. Уже к двадцати годам, когда шестнадцатилетнего Майкла уже никак нельзя было продолжать считать наивным невинным ребенком, к Ванессе наконец пришло еще более страшное осознание: даже останься их мама жива, она едва ли смогла бы помешать Уильяму изменить их старшего сына на свой лад. Не то что близкие, психотерапевты или тюремный срок — сейчас Ванесса не была уверена и в том, что этого ужасного человека смогла бы исправить даже его собственная смерть. Но если мать она в конечном счете все-таки простила, позволить себе той же милости Ванесса уже не могла. Ведь мать умерла вскоре после того, как весь этот кошмар только-только начался (опять же, Ванессе очень хотелось верить, что эти два события не были связаны друг с другом). А Ванесса жила в нем годами. И за эти годы не сделала практически ничего, чтобы его предотвратить. Попытка еще в самом начале рассказать обо всем маме ничем хорошим не законилась. Но даже если допустить на секунду ужасную мысль, что Уильям на самом деле мог избавиться от собственный жены, завидев в той угрозу, возникал закономерный вопрос: почему он до сих пор не устранил главную свидетельницу?
Неужели просто потому, что она была для Уильяма любимицей? Сказать по правде, от этого слова у Ванессы мурашки шли по коже. Особенно когда отец называл ее так вслух. Потому что если она приходилась ему любимицей, страшно было даже представить, каким статусом в глазах этого больного человека обладал ее Майки.
Поэтому-то она и не рассказывала Шмидту о брате. За этим непременно последовали бы вопросы в духе «где твой брат сейчас?», «он тоже знал обо всех этих убийствах?» и, разумеется, самое неудобное: «если да, то почему он тоже молчал?».
Ну и что Ванесса могла на это ответить? Что для ее брата их отец был дороже всех на свете? Что Майкл действительно знал о каждом из злодеяний отца, и в каждом же поддерживал его без малейшего угрызения совести?
Что она могла бы ответить Майку на закономерное «почему?», которым сама бы задалась на его месте? Как объяснишь человеку из любящей, нормальной семьи безумие, творящееся в твоем детстве, в котором от этого пресловутого детства не осталось ничего, кроме названия? К тому же даже будучи свидетельницей всем отцовским бесчинствам, Ванесса сама едва в них верила. Она и себе-то не могла внятно объяснить, почему признаться новоприобретенному другу в том, что твой родной отец — серийный маньяк, чьи преступления тебе приходилось покрывать из чуть ли не животного страха перед ним, в итоге оказалось намного проще, чем хоть «как бы между делом» обмолвиться еще и о том, что он домогался твоего брата, своего родного сына, с тех пор, как тому едва исполнилось двенадцать?
К нынешнему времени уже ничто на свете не смогло бы переубедить Ванессу в том, что отец с самого начала и не думал что-то от нее скрывать. Вполне вероятно, для него это было одним из множества методов наказания своей строптивой дочери. В конце концов, Уильям всегда был изобретательным, когда дело касалось способов испортить ей жизнь или нанести очередную травму. И этот кошмар не стал исключением. Вынужденное наблюдение за тем, как брат отдаляется от нее, предпочтя ей этого монстра, ранило больнее отцовских рук, даже когда в них оказывался кухонный нож. Синяки проходили, сломанные кости срастались, а порезы заживали, но шрамы, нанесенные еще совсем юной психике, точно останутся с ней до конца жизни. Не зря ведь одним из самых ярких воспоминаний ее кошмара был вечер почти десятилетней давности.
Оно могло бы быть до смешного невинным, если бы не пара крайне важных деталей. И главная из них — возраст Майкла. Ему было уже шестнадцать. Ребята его возраста гуляли с друзьями и уже вовсю неловко ухаживали за понравившимися девчонками. Вмешательство родителей в их жизнь такие большие мальчики, как правило, принимали в штыки, стремясь к самостоятельности и независимости. Но не ее брат. Даже когда у него еще были друзья, Майкл предпочитал проводить все свободное время с отцом, нежели с ними или даже Ванессой. А после трагедии с Эваном они вовсе перестали с ним общаться, и Майкл снова остался с отцом практически один на один, прямо как в детстве. Да и сам Майкл после череды этих ужасных событий будто бы тоже вернулся в него как минимум психически.
Тот вечер Ванесса запомнила во всех подробностях — от мягкого теплого света лампы на прикроватной тумбочке до того, во что Майкл был одет и в какой позе находился. Она помнила, как проходя мимо комнаты брата, невольно заглянула в щель между рамой и дверью, наверняка специально оставленной приоткрытой, и увидела, что Майкл был не один. Он лежал в кровати в обнимку с отцом, устроившись щекой у того на груди, в свободной руке сжимая плюшевого лиса, пока мужчина непривычно тихим, неестественно мягким для него голосом читал ему какую-то сказку. Словно почувствовав взгляд дочери, Уильям повернул голову чуть вбок, прижавшись губами к макушке Майкла. Но в тот момент он смотрел уже не в книгу и даже не на самого Майкла, а прямо ей в глаза. И усмехался. Ванессу как током ударило. В свою комнату она практически сбежала, сердце в груди колотилось как бешеное, будто у нее на глазах убили человека, хотя, по сути, ничего страшного не произошло.
Но взгляд отца преследовал ее еще долго после этого. В нем не было ничего живого. Ванесса понимала: что бы ни творилось в голове за этими холодными, бездушными глазами, то, что отец испытывал к Майклу, не было любовью даже в самом извращенном смысле этого слова. Для старшего Афтона он был скорее трофеем. Или, что еще более вероятно, учитывая непомерную величину его эго, его величайшим творением. Но точно не любимым человеком, о котором хочется заботиться и оберегать от всего. Что бы там в своей слепой любви бедный Майкл себе ни надумал.
Вбежав тогда в комнату, Ванесса буквально запрыгнула в кровать, поспешив накрыть голову сначала подушкой, а потом еще и одеялом, чтобы наверняка. Благо, она еще ни разу не слышала из соседней комнаты никаких подозрительных недвусмысленных звуков, но и желания узнавать, взыграла ли в ней просто паранойя или это все же предусмотрительность все это время оставалась на ее стороне, у нее не возникало. Даже если их отец еще не опустился до того, чтобы надругаться над своим несовершеннолетним сыном, это не делало ситуацию сильно лучше. Для Ванессы, чтобы трубить тревогу, хватало уже того, что каждую ночь Уильям буквально носил Майкла на руках, когда укладывал его спать. Пару раз Ванесса даже заставала его за тем, как он кормил Майкла с ложечки, а как-то раз вовсе — прямо с рук, будто любимого питомца или двухлетнего ребенка! Не говоря уже о том, что за прошедшие годы Уильям, ничуть не стесняясь, прямо у нее на глазах не целовал его разве что в губы, и не лез своими загребущими руками тому еще и в штаны, в чем, впрочем, Ванесса даже не была уверена до конца.
Но хуже всего то, что Майкл в свою очередь не находил в этом ничего постыдного или неправильного, сколько бы Ванесса ни пыталась достучаться до него, что отцы так себя не ведут. Младший брат всегда отвечал на ее беспокойство одинаково, с полной уверенностью, если не самодовольством, заявляя, что она просто ему завидует, потому что «папочка любит меня больше, чем тебя!». Когда они поссорились на этой почве в последний раз, Майкл от злости буквально швырнул в нее ее подарком. Через какое-то время они, конечно, помирились обратно, но сразу возвращать игрушку Ванесса не стала. Ее не отпускало странное чувство, что тем самым она бы отказалась вовсе не от нее, а от самого Майкла. Ванесса не могла себе этого позволить. Не могла оставить его совсем одного. И сама боялась остаться одна. А Майкл, хоть и капризничал хуже маленького ребенка, упорно делая вид, что все еще обижается на нее, явно слишком скучал по ней, чтобы долго злиться. Это придавало Ванессе надежду. Может, где-то в глубине души, докуда их отец еще не добрался своими грязными, мерзкими руками, ее брат понимал, что у них с Ванессой не осталось никого, кроме друг друга. Особенно после того, как не стало мамы с Эваном.
Что странно — страшно — казалось, смерть Эвана, пусть и косвенно по вине Майкла, даже не разозлила Уильяма. Вернее, злость, конечно, была, и ее в отце было так много, сколько Ванесса прежде никогда не видела, но он предпочел выместить ее на других. У Ванессы даже остался шрам после того случая, а некогда сломанный отцом палец на левой руке, отвратительно сросшийся, поскольку тот и не подумал отвезти ее в травмпункт, чтобы не объяснять причины перелома, плохо сгибается и по сей день. Паре незадачливых охранников, на свою беду устроившихся в заброшенную пиццерию примерно в тот же период, повезло куда меньше. Их останки не могут найти до сих пор.
Когда же монстр наконец умер, Ванесса наивно понадеялась, что Майкл со временем очнется от его влияния, как удалось очнуться ей. Она пыталась найти его самостоятельно сразу же, как у нее появилась возможность, но обстоятельства оказались против нее — за то время, что она пролежала в больнице, восстанавливаясь после последнего «подарочка» отца, Майкл переехал из отчего дома и отказывался первым выходить с ней на связь. Попытки найти его тоже не увенчались успехом. А потом он объявился сам. И то, каким образом он это сделал, вся эта чушь про наследие, его, в конце концов, взгляд — ненормальный, лихорадочный, как у последнего безумца… На краткий, но от того не менее устрашающий миг Ванесса узнала этот взгляд. Он напомнил ей о признании, которое она мечтала навсегда забыть. Когда отец, в кои-то веки пребывающий в хорошем расположении духа, обмолвился при ней в задумчивости, что Майкл растет похожим на него, и он не знает, что чувствовать по этому поводу. В отличие от него, Ванесса была абсолютно уверена в своем отношении к подобной вероятности. Ибо после этого замечания девушку охватил настоящий ужас. А ведь Ванесса так надеялась, что смерть отца освободить их обоих. Но страх перед отцом все еще преследовал ее, даже когда того не стало, а с Майклом произошло что-то иное, еще более страшное. Он стал буквально одержим им, когда казалось, что помешаться на любимом папочке еще больше он уже просто не мог. Майкл настолько потерялся в собственном внутреннем мире, являвшемся по сути тщательно сотканной Уильямом ложью от начала до конца, что Ванесса не была уверена, что сможет вытащить брата из его личного ада в одиночку. Но теперь, когда у нее не осталось никого, включая самого Майкла, она просто не знала, что ей делать.
Вернувшись из тяжелых воспоминаний в настоящее, что было едва ли лучше, Ванесса вытерла ладонью все же возобновившиеся слезы и, всхлипнув, в той же позе, в которой все это время сидела, повалилась на бок, сжавшись на постели в позе эмбриона. Плюшевого Фокси она прижала к груди, обнимая его крепко-крепко, будто надеялась, что таким образом хотя бы толика ее тепла перейдет к Майклу. Чтобы он знал, что не одинок. Что их семью еще можно спасти, потому что монстр в личине их отца не только никогда не являлся ее частью, но был самой главной причиной, по которой она вообще разрушилась. Пролежав так несколько минут, или, может, часов, Ванесса и не заметила, в какой момент наконец уснула.
Но даже во сне ей не было покоя, ведь ей снова приснился отец. А рядом с ним — Майкл. Уже взрослый и именно такой, каким она его запомнила. Правда, почему-то в маске Фокси. Он сидел полубоком в ногах их неподвижно стоящего, словно чего-то выжидающего отца, обнимая одну из этих ног обеими руками и прижимаясь к ней щекой. Ладонь Уильяма лежала у него на голове, поглаживая волосы, точно как Ванесса перед сном гладила плюшевого лисенка. И несмотря на полумрак коридора и маску, скрывающую лицо ее Майки, через прорези глаз Ванесса видела, что вместо слез по его щекам текла кровь. Будто он тоже знал, что им обоим еще очень далеко до настоящей свободы.