Work Text:
Тишина, обрушившаяся на Василия, испугала его похлеще криков, срывающихся в сип, тревожных сигналов и самых страшных слов, которые только может услышать человек. Она облизала и обглодала его, ехидно поддувая в спину скользкими губами. Она толкала его ближе к зданию с плывущими очертаниями, которое, казалось, могло бы подобраться к нему и само.
— Здравствуй, покосившееся прибежище отчаявшихся пилигримов, — заговорил Василий, чтобы разбить дремучую тишину. — Здравствуй, сон, из которого мне нет выхода.
— Привет, папа.
Мир сдвинулся на пол четверти, припал на колени, затряс головой. В Василии все всколыхнулось и пошло ходуном. Василий видел дочь в пуховом платке, завязанном на шее. Лиза сложила руки на животе и поджала губы, словно беззубая старушка. Скромное платьице совсем не шло ее ярким глазам и детским припухлостям на лице. Диана никогда бы ее так не одела. Да и он бы, наверняка, не стал бы настаивать на столь вычурной скромности.
— Зачем ты их всех убил? Пап, а ты бы и меня убил, будь я жива? — вдруг спросила Лиза. Она стояла и подпирала макушкой встающее солнце — и словно вытягивалась вместе с ним, бросая на Василия тень. — Папа… папа… папа… я скучаю. А ты? Скучаешь?
Он не отвечал — а она не сдавалась. Василий старался смотреть мимо, но один из глаз все равно настойчиво рассматривал девочку.
— Как там мама? Скажи, она же такая красивая, какая была всегда. Нет, не говори, я и так знаю! Я помню маму. А тебя начала забывать. Может, потому что ты меня так редко вспоминаешь? Папа. Папа. Папа.
Слова — камешки по воде. Василий был камешком и тонул от крошечных ладоней его собственной дочери.
— Не правда. Я всегда помню о тебе, Лиза, — наконец решился он ответить. Лизу хотелось потрогать и почуять ее запах. Лизу хотелось съесть.
— Помнить — одно, а вспоминать — совсем другое. У тебя совсем другое в голове. Какие-то чертики, мужчины с нимбами и много, много крови. Так много, что я начинаю чувствовать ее вкус. Так много, что я пью ее литрами, стоя рядом с тобой. Папа. Папа. Папа. Зачем ты их всех убил?
— Так надо, Лиза.
— Зачем ты убил меня?
— Я не убивал тебя. Это был морок. Это была не ты.
— Ты действительно так думаешь? Сейчас я тоже морок?
— Нет. Сейчас ты — сон.
— Так почему же ты меня не убиваешь?
— Сон безвреден, — обессилено начал Василий, жестоко страдая, что не может к ней даже подойти. — По крайне мере, я знаю, что рано или поздно проснусь. С галлюцинациями, посланными врагами, все иначе: если бы я проявил слабость и поддался этой сладкой сказке, как хотелось Диане, для меня бы все кончилось в тот же миг.
— И для мамы. Все бы кончилось для мамы тоже. Почему ты говоришь о себе в отрыве от нее?
— Я помню, что ты была милой маленькой девочкой, не задающей неудобных вопросов, Елизавета, — улыбнулся Василий.
Лиза улыбнулась в ответ — с грустной улыбкой, какой улыбаются заблуждающимся детям: — Я помню, как тебя любила.
— И я тебя любил.
— Все еще любишь?
— Ну конечно, Лиза, конечно, люблю.
— И маму?
Взгляд в сторону. Сжатые зубы. Хмурые брови: — Лиза…
— И маму? — строго, почти яростно.
— И маму. Но это не имеет значения. Все не имеет значения. Даже ты… просто очередной сон. Кошмар, созданный подсознанием, чтобы столкнуть меня с истинного пути, подточить уверенность, что избранная дорога в действительности является единственной из всех возможных. Ты, мираж, являешься мне в виде моего погибшего ребенка и пытаешься переубедить в уже давно решенном, в том, в чем не может быть сомнений. Я не буду убивать тебя, но…
— И пытаться проснуться тоже не будешь? — слабым голосом спросила Лиза, поднимая на него взгляд, полный смирения. Так мог смотреть Христос на римских палачей, приковывающих его к кресту, зная уже тогда о собственном предназначении; так смотрел Христос — так любил Христос — глазами и сердцем его погибшей маленькой дочери.
— Не буду, — хриплым голосом, чуть не срывающимся в дрожь, ответил Василий.
Лиза взяла его за руку. Они смотрели на покосившуюся церковь, деревянную, облезлую, но очень притягательную, очень нужную. На перелесок, на речку, на деревья. Василий позволил себе слабость: «Вот бы никогда не просыпаться. Вот бы этот сон протянулся также далеко, как небо надо мной. Вот бы я тоже умер».
— Обязательно, — мрачно пообещала Лиза. — И очень скоро.