Archive of Our Own

[у работы есть свой маленький плейлист]

До Рождественской ночи остаются считанные минуты, а это значит, что пришло время исполнить для вас Сабрину Карпентер.

Чан без понятия, как оказался в подобной ситуации. Круглый высокий стул слегка прокручивается и пошатывается, когда люди постепенно стаскиваются от бара к танцполу. Все любят Сабрину Карпентер – даже девушка Чана. Бывшая девушка Чана? Ему кажется, что это всё глупый розыгрыш, и день дурака в этом году выпадает ровно на двадцать четвёртое декабря.

Прожекторный синий скользит по стеклу десятков бутылок с одноцветными жидкостями – в розово-голубом свете весь алкоголь кажется либо белым, либо чёрным. Подвешенные над головой бармена стаканы подмигивают бликами и вибрируют музыкой из колонок. Надо отдать должное, аудиосистема в этом клубе хорошая – нога Чана колотит по перекладине стула в каждую сильную долю такта. Здесь нет машины для дыма и лазеров, как в других подобных местах, где удалось побывать Чану, а курить можно только на улице. Наверное, это неплохое место, чтобы отметить семейное Рождество? Если его стандарты, конечно, упали до такой степени, чтобы уровень праздника измерялся отсутствием сигаретной вони и наполовину свободных мест у бара.

Чану от этого до неприкрытой улыбки смешно.

— Эй, одинокий танцор, присоединишься ко мне на эту ночь?*

*Lonely dancers - Conan Gray

Правый локоть едва ощущает аккуратное прикосновение. Незнакомец задевает его руку тканью широкой рубашки и обращает на себя внимание скрипом соседнего стула.

— Я вроде не танцую, — Чан поворачивает голову, чтобы заметить, как парень раскидывается по мебели и стучит стаканом по древесине стойки, пока в переносицу бьёт его приятный парфюм.

Только улыбки в ответ оказывается достаточно. Странные люди везде встречаются и конкретно этот не вызывает дискомфорта. Лишь делает глоток чего-то ярко-оранжевого, мелькнувшего в свете белых прожекторных лучей, обнажая быстро опускающийся кадык в полутьме, и Чан невольно повторяет за ним, отпивая из своего бокала. Длинная ножка скользит между влажными пальцами, так что стакан незнакомца кажется более надёжным выбором.

— Меня зовут Минхо, — песня затухает, оставляя пространство для диалога, но новый сосед всё равно наклоняется ближе.

— Как актёра? — у него чертовски приятный парфюм и цитрусовый шлейф от приоткрытых губ.

Минхо не может перестать улыбаться, а в тёмных глазах искрятся огоньки, то спрыгивающие в их бездну с висящих стаканов, то отражающиеся от тонкой серебряной цепочки на приоткрытой груди.

— Ага, — треск придвигающегося к Чану стула слегка настораживает. — Думаю, где-то в параллельной вселенной меня обязательно настигла успешная жизнь.

— А в этой?

Минхо вновь улыбается, но не ему, а бармену, который понимающе кивает и перехватывает опустошённый стакан. И это до нелепого странно, испытывать недовольство от нехватки чужого внимания. Но сегодня у Чана всё идёт не так, как шло все двадцать шесть лет до этого, поэтому сказочное предвкушение Рождества вполне справедливо можно заменить на тихое смирение и тревожное расстройство.

— Что ты пьёшь? — голос у Минхо мягкий и высокий, он касается ушной раковины так же нежно, как задевает обнажённый локоть атлас чужих рукавов.

— Безалкогольную маргариту.

— Скучно, — парень морщится и выпячивает губы, а голова тут же падает на бок, чтобы рассмотреть повернувшегося к нему Чана под другим углом и, судя по уверенному кивку, смена системы координат работает. — Взять тебе ещё?

Вместо ответа Чан глухо стучит по заполненному наполовину бокалу, где лёд ещё не успел растаять даже на четверть.

Музыка вновь становится громче, пальцы отбивают ритм то по стеклу у губ, то по дереву бара. В гуле позади него Чан различает какие-то поздравления, мысленно переводя стрелки наручных часов к полуночи. Люди то оказываются ближе, прибиваясь к стучащему холодильником бармену, то снова отплывают в центр танцпола. Слепой синий огонёк прожектора теряется и блуждает между оставленных на стойке стаканов, тянется от пальцев Чана, как пушистая гусеница, и заползает по смуглой коже кисти, пробираясь к рукавам чужой атласной рубашки.

— Ты здесь один? — всё же спрашивает Чан и поднимает глаза, встречаясь с таким же потерянным взглядом нового знакомого.

Минхо тоже следил за заблудшим огоньком.

— Ага, — оранжевая жидкость из стакана увлажняет губы, и Минхо слизывает капли, заставляя нижнюю заманчиво поблёскивать. — А ты почему один?

Чан тушуется, роняя взгляд обратно к стеклу. Это глупо звучит даже в его мыслях, что уже говорить о том, чтобы рассказать сегодняшнюю историю кому-то ещё. Кому-то, кто, скорее всего, сообщит, как Чану сочувствует, или пожалеет, погладив по плечу. А Чан сам себе сочувствует и вполне себя жалеет, пытаясь напиться безалкогольным коктейлем.

Он разглядывает блики в своём бокале, несчастную горькую корочку от лайма, сравнивая с ярким стаканом и долькой апельсина рядом. На краю закруглённого стекла блестит аккуратный розоватый след. Чан перекидывает взгляд с бездушной посуды, чтобы рассмотреть чужие губы. Они накрашены. Не вульгарно, не ярко, без странного блеска какого-то липкого оттенка. Только губы – теней или подводки на веках Минхо Чан тоже не обнаруживает. И это заставляет странное чувство зашевелиться внизу его живота.

— Девушка бросила меня пару часов назад, — пальцы самостоятельно принимают решение нервно теребить смятый зонтик в бокале.

— Дерьмово, — Минхо кривится как от снежка за воротом.

— Да, на Рождественскую сказку не похоже, — Чан всё же запивает самоиронию мощным глотком. Льдинки срываются со дна и бьют его по носогубной складке, заставляя протирать её рукавом.

— Ну, это по-сучьи с её стороны, — Минхо повторяет за ним, допивая весёленькую цитрусовую муть.

— Нет, она хорошая, — настолько же, насколько Чан хорош в оправданиях других, он знает, ага, — да и я, вроде как, давно её начал больше напрягать, чем радовать. Просто момент она выбрала не очень подходящий. Я как раз тогда стоял в третьем супермаркете, чтобы закончить набирать продукты для готовки к праздничному вечеру.

Минхо только кивает. Не кидается утешить, не спрашивает о чувствах, не укладывает руки на его колени в попытке успокоить. И в этом так много искренности, сколько Чан никогда не видел в людях на соседнем стуле в случайном баре, найденном через дорогу от супермаркета, в котором ещё несколько часов назад он стоял на кассе, оплачивая бесполезную упаковку пармезана и пакет мандаринов.

— А ты почему один? — теперь Чан придвигается ближе, потому что музыка стала намного громче, а толпа вокруг неоправданно выросла, сталкивая их личные границы друг с другом.

— Я пришёл сюда с парнем, — Минхо говорит так интимно тихо, а от задевающего плечо подбородка расходятся мурашки. — Но он целуется с другим вон в том углу.

Чан следует взглядом за указательным пальцем, ожидаемо натыкаясь на парочку у стены.

— Оу, — само вырывается в пространство пяти метров между его губами и двумя парами губ, беззастенчиво слюнявящих друг друга где-то у стены. — Я сочувствую.

— Ага, на Рождественскую сказку не похоже, — Минхо взмахивает ладонью, стоит глупой фразе сорваться с кончика языка Чана. Он обязательно треснет себя за неё дома. — Мы знакомы, типа, неделю? Просто в тиндере искали компанию на Рождественскую ночь, а потом пришли сюда и немного потеряли друг друга из виду.

Новый знакомый пахнет коктейлем из свободы и принятия – неразлучное сочетание, на самом деле. Чану бы тоже хотелось незатейливо пожёвывать апельсиновую дольку из коктейля, оставшись в одиночестве в самый семейный праздник. Даже если это пожёвывание выходит довольно тоскливым и кисловатым.

— Купить тебе выпить? Могу взять то же самое, — парень так удивлённо вскидывает бровь, что Чанов же собственный поступок удивляет даже Чана – зачем ему покупать выпивку незнакомцу? — Что ты пьёшь?

— Какую-то мандариновую херню. И мне уже хватит, — неудачная попытка начать новый разговор внезапно разочаровывает. — Не хочешь потанцевать?

Чан не танцует. Ни за что и ни при каких обстоятельствах. Это слишком напоминает ему о том, что когда-то давно он любил это делать.

— Давай.

Расстояние до центра танцпола кажется непростительно коротким, когда Минхо ведёт его за руку позади себя. Каждая секунда всё меньше похожа на праздничную сказку – толпа не расступается перед ними, так что приходится проскальзывать между пьяными телами, кто-то пару раз наступает на носок ботинка, целующаяся парочка в лице бывшего парня Минхо мозолит боковое зрение, а звук здесь оказывается менее приятным и качественным, чем у бара. Но Чан всё равно останавливается напротив нового знакомого, скованно разглядывая его лицо в бело-оранжевом свете софитов. У Минхо милый острый нос, волосы пушатся от недавнего обесцвечивания, а три верхние пуговицы всё же присутствуют на расстёгнутой на груди рубашке.

Минхо двигает плечами, по очереди увиливая ими то вниз, к стоптанному прозрачному полу с подсветкой, то вверх, к высоким потолкам со скромным диско-шаром. Атласная ткань налипает на его взмокшую кожу, очерчивая мышцы груди и плотного силуэта талии, продолжая поблёскивать и заражать этим блеском до самых вен. Парень двигается ярче и громче, выпивая кровь Чана до последней капли и возвращая обратно в артерии отравленную мандариновым алкоголем. Теперь она такая оранжевая, что Чан, прикрывая веки, видит только цветные пятна.

Он не замечает, как его тело начинает двигаться зеркально телу Минхо. Улыбку с лица напротив ни стереть, ни смыть, ни размазать. Пятная под веками заменяют отпечатки помады и Чану вдруг интересно, оставляет ли она такие же явные следы на шее, какими въедается в воспоминания.

Он не замечает и того, как Минхо становится ближе, почти задевая Чана животом. Его движения выверены и аккуратны, он не трогает первым, только опаляет возможностью прикоснуться. И кто Чан такой, чтобы отказываться от разрешения потрогать нечто настолько красивое. Мышцы под пальцами напрягаются, кости рёбер щекочут сознание, а атлас на талии играется с ощущениями.

Минхо ужасно подходит эта ткань. Светлая, нежная и абсолютно ненужная, прячущая под собой металл твёрдого силуэта. Чан забыл, насколько приятно мужское крепкое тело в ладонях, как красиво блестит кадык на влажной вытянутой шее, как сексуально замечать прорезавшуюся к вечеру щетину. Только сейчас, когда лицо Минхо так близко к его собственному, когда приятный парфюм хочется слизать с чужой кожи, Чан осознаёт, что в последний раз позволял себе касаться парня только во времена первого курса.

— И как давно был твой первый курс? — он поздно понимает, что последнее произнёс вслух.

Минхо пошатывает головой, пока его влажные пряди спадают на лицо и лоб. Он купается в свете, а контуры острых черт лица оставляют теневые пятна в воображении. Раскачивается, шаг за шагом становясь ощутимо ближе. Настолько лёгкий и невесомый, что им легко управлять, уложив ладони на бёдра. Закрыв глаза, повинуется тому, как Чан двигает его телом, и отдаётся без остатка.

У Минхо длинные ресницы, спутанные с цветными лучами прожекторов, и ярко-красный кончик языка, пробегающийся по алым губам время от времени. Чан теряется в пространстве, из головы вымывают воспоминания о том, как он оказался здесь. Возможно, все звёзды удачно совпали, а планеты нарочно выстроились в парад, чтобы он потерял ничтожное раздутое малое, приобретая так много свободы в атласной ткани под своими ладонями.

— Как тебя зовут? — голос обжигает ушную раковину, но Минхо тут же извиняется, осторожно зализывая кончик мочки.

— Хочешь записать моё имя в телефонную книгу? — Чан правда не думает, что до их имён в данный момент вообще есть дело.

— Хочу знать, кого поцелую прямо сейчас, — Минхо наконец касается в ответ, укладывая ладони на его плечи.

Это отрезвляет Чана моментально. Толпа оказывается полна на лица – их окружают сотни глаз, не теряющие двух парней из внимания. Когда они успели оказаться в самом центре танцпола? Он оглядывается, судорожно пытаясь сфокусироваться на каждой тени в страхе обнаружить в ней знакомые черты. Тело под ладонями Минхо остывает, превращаясь из разгорячённой массы в отлитую ледяную медную проволоку. Маленький электрический ток бьёт по предсердиям, жалкая мышца изматывает себя до ужасной аритмии. Случайная паническая атака сотрясает черепную коробку и ноет зубной болью.

— Эй, расслабься, — его дыхание у шеи заставляет очаг мурашек разрастаться, а кружащиеся по коже ключиц большие пальцы действуют как-то медитативно. Почти успокаивающе. — Просто будь собой. Это твоя Рождественская сказка.

Теперь Чан знает, что Минхо не умеет подмигивать. И это до того умилительно, что заводит его, вновь переплавляя в жидкий металл, стекающий по пальцам нового знакомого. Лепи всё, что захочешь.

Но парень действительно слегка отстраняется, оставляя немного воздуха. Пространство для выбора оказывается холодным, как кровать без одеяла, и Чану уже нестерпимо хочется взмолиться, чтобы Минхо вернулся. Он думает о бывшей девушке, о том, что пытается забыться в прикосновениях Минхо и, возможно, подменить её поцелуи в воспоминаниях чужими. Это нечестно, как и то, что Минхо ровно так же может пытаться отвлечься от образа парня, который на его глазах слюнявит кого-то у стены. Нечестно, но даже справедливо. Пространство для размышлений оказывается просто поляной с жужжащими роями мыслей, не желающих залетать в свой улей. Всего этого оказывается больше, чем незнакомых лиц вокруг них. Чаша весов падает в сторону корзины бессвязных обрывков ниток раздумий.

Чану бы прибраться, разложить по коробочкам каждый спутанный клубок, но вместо этого он выбирает подорвать холодную пустую протяжённость между ними.

— Чан, — Минхо удовлетворительно хмыкает.

И удовлетворяюще целует.

Бережно ведёт, отбирая пульт управления, и нажимает на все необходимые Чану кнопки. Его дыхание пахнет мандариновой мякотью, а кожа – фруктовой мягкостью. Мышцы, окаменевшие посреди танцпола, расслабляются под короткими тёплыми пальцами, разрешая сжимать себя без стеснения. Минхо не лезет языком глубже, чем ему позволено, лишь очерчивая самым кончиком образы вмятинок на нижней. И, в целом, этого достаточно, чтобы Чан потихоньку начал терять голову, прижимая чужое тело к себе за бёдра.

Атлас вновь щекочет обнажённые участки кожи, пока тело без стеснения становится ужасно чувствительным. Мурашки разжигают костры у основания волос и разносят жар до самых ног, заставляя колени подкашиваться. Теперь Чан такой лёгкий и покорный, что Минхо может вести в продолжающемся танце, пока не разорвёт их поцелуй, роняя голову на чужое плечо.

— Ты не проголодался? — по его сбитому дыханию Чан понимает, как близко они могли бы стать к необратимому. — Здесь отвратительные закуски, но я знаю работающий ресторан недалеко.

— У меня в машине всё ещё куча пакетов с едой, — парень отрывает лоб от ткани футболки, чтобы озадаченно заглянуть в лицо раскрасневшемуся Чану. — Рождественский ужин и всё такое.

— К себе приглашаешь, Чан-а? — Минхо тянет голосом за невидимые нити, превращая их в поводок на чановой шее.

— Я неплохо готовлю, — удивительно, насколько им близко нужно быть, чтобы слышать друг друга в сердцевине ухающих басов.

В целом, если невидимый поводок в руках Минхо начнёт Чана слегка придушивать, он будет не особо против. Но он старается не думать об извращениях, когда вводит кодовый замок на входной двери и пропускает гостя зайти первым, сжимая пакеты. На самом деле, он бы скорее умер, чем позволил кому-то зайти в его квартиру в первые пару часов знакомства. Но вся эта ночь настолько странная, что…

Полиэтиленовые ручки больно врезаются в ладони и это немного отрезвляет. Странно, что Чан, сколько бы ни выпивал, никогда не чувствовал себя настолько опьянённым, как сейчас. Безалкогольная маргарита творит чудеса, заставляя думать, как красиво рассыпаются чужие светлые волосы по воздуху, когда Минхо нагибается, чтобы стащить ботинки. Чан немного тушуется, переминаясь на входном синем коврике, а затем начинает топтать пятки своей обуви, чтобы разуться, не отпуская продукты.

— Могу приготовить пасту и салат, это будет быстро, — слова такие спутанные и сухие, что высыпаются из раскрытых холодных губ. — Или перекусим пока сэндвичами с тунцом, а я закину индейку в духовку.

Тяжесть в кистях становится меньше – Минхо отнимает пакеты, чтобы швырнуть их в коридоре. Чан удивлённо замирает, провожая взглядом укатывающиеся по всему полу мандарины. А затем глубоко и резко вдыхает, когда Минхо толчком прижимает его к двери. Теперь его поцелуй кажется в десять раз настойчивее и смелее, так что Чан не позволяет себе смущаться, отвечая тем же. Теперь на них не смотрят посторонние глаза, не слушают чужие уши, а мандариновый запах въедается под самую кожу, не смешиваясь ни с чем другим. Теперь это лишь их поцелуй, безответственное решение, разделённое на два.

Под стопами становится холодно, когда Минхо одним рывком отпихивает коврик и опускается на колени. Это ни капельки не романтично и крайне маловероятно сексуально, потому что Чан до ужаса напуган. Непонимание клубится в груди и вибрирует в кистях, которые тут же останавливают Минхо за плечи.

На третий час знакомства? В тот момент, когда Минхо оказался брошенным? Даже без первого свидания? Посреди коридора с рассыпанными мандаринами? В тот день, когда Чан расстался со своей девушкой? Всего лишь после второго поцелуя?

— Прямо в день рождения Иисуса? — всё, что проецирует спутанное сознание к приоткрытым в удивлении губам, когда Минхо тянется к его ширинке.

— Я атеист, — жмёт плечами.

— Я агностик, — Минхо удовлетворительно кивает, вновь принимаясь за тугую пряжку ремня.

— Нет, подожди, — Чан стискивает его пальцы в своих ладонях практически до боли.

Минхо снизу смотрит так непонимающе, будто отказаться от подобного может лишь настоящий дурак. В целом, так и есть, Чан согласен.

— Давай я хотя бы в душ схожу? — спасительная соломинка тонет, стоит только парню недоверчиво хмыкнуть.

— Чтобы ты успел передумать?

— Нет, я… — Чан откровенно теряется.

Возможно, вообще впервые в своей жизни его мозг ловит такую сильную перегрузку. Ещё немного – и замигает синим экраном смерти. Минхо продолжает пожирать его тёмным взглядом, удерживая руки в районе пояса брюк. Длинные ресницы собирают всё разочарование, которое Чан вызывает, щедро разбрасываясь глупыми сомнениями при диком желании.

— Мне плевать, Чан. Так плевать, — Минхо умудряется затянуть тугой узел в животе Чана за одно слетевшее с его губ имя. — Я просто хочу тебя.

Чан не знает, почему именно разжимает руки. Уверенность Минхо выбивает дорогой паркет из-под ног, побуждая чувствовать только желание и странную благодарность. Он не порывается помочь с ширинкой – Минхо довольно быстро справляется сам, поглаживая член сквозь бельё. Чан рвано выдыхает, хватаясь за дверной косяк правой рукой. Левая рука так и замирает в воздухе, удерживая создание за воображаемые ступени. Но, если честно, он чертовски близок к тому, чтобы просто спрыгнуть вниз, даже не считая каждую, из которых ему придётся пролететь.

— Тебя трясёт так, будто у меня пальцы электричеством стреляют, — смешок сам вылетает вслед за таким же у Минхо.

Он занимает вторую руку поглаживаниями по бедру, то нежно царапая его сквозь спущенные брюки, то поднимаясь к оголённым частям, едва касаясь подушечками. Большой палец сквозь ткань белья накрывает влажную головку, и Чан позорно и тихо стонет. Он становится твёрдым за рекордное количество времени, что до постыдного приятно. Возможно, Минхо и правда бьётся электричеством, что Чан всеми своими частями сокращается как под дефибриллятором.

Когда Минхо касается его языком, то ему приходится выловить левую руку Чана, чтобы уложить себе на голову. Так действительно выходит удобнее, чем щекотать коридорный воздух. Жёсткие волосы скользят между пальцами. Рельеф двери впивается в лопатки. Тело Чана дёргается, а выдох выбирается со стоном, так что он уверен, что в подъезде это точно разлетается эхом и бьётся о стены. Но Минхо берёт глубже, настраивая темп, и сил думать не остаётся.

Когда Чан готов оттаскивать Минхо за подбородок, чтобы кончить в свою ладонь, парень отрывается сам. Мандарин касается его стопы, стоит ему подняться и сделать шаг назад.

— Поцелуешь меня?

Но тихое ответное «угу» Чан сразу же заталкивает в чужой рот вместе со своим языком, сжимая щёки Минхо в ладонях. Ему нравится целовать Минхо, нравятся его мягкие губы, нравится утерянное цитрусовое послевкусие. Нравится, что чужое дыхание щекочет его носогубную складку, а длинные ресницы задевают скулы и щёки.

Так что Чан думает, что ему нравится Минхо.

Вполне вероятно, он забудет, что так думал, когда наконец кончит.

Чан старается проводить гостя в спальню как можно аккуратнее, но ноги сами цепляются за складки ковра, задевая метровую ель. Искусственные ветви шуршат о стеклянные шары, а так и не подаренный рождественский пакет с грохотом падает к основанию дерева. Предохранители Чана с хлопком перегорают, лампочка гаснет, когда он тянется к выключателю верхнего света.

Минхо валится на его кровать, сминая праздничные подушки. Чан поджигает гирлянду над их головами, подсвечивая растянутые по стенам флажки и бумажные фонарики. Он был готов к уютной ночи настолько, что наконец купил симпатичную звезду на вершину ели.

Чан стаскивает брюки до конца, бережно укладывая их на край прикроватного пуфика, а затем подползает к Минхо на коленях, оставляя заломы на выглаженном покрывале. Перебирает руками, оказываясь ближе, под пристальным взглядом. Минхо покорно ждёт его, пока Чан не добирается до его лица, а затем вновь обнажает клыки, нетерпеливо впиваясь в губы.

Атлас сам соскальзывает с плеч. Чану до безумия нравится солоноватый вкус чужой шеи и металлическая перчинка на кончике языка. Аккуратные белые следы выстраиваются в ровную цепочку вдоль ключицы.

— Ты обычно сверху или снизу? — голос Минхо заставляет отвлечься от шеи, а рука, тянущая за передние пряди, поднять к нему голову.

— Зависит от настроения, — Чан тяжело выдыхает и, пользуясь ослабевшей хваткой, подныривает к коже обнажённой груди. — А тебе?

— Зависит от настроения партнёра, — Минхо ведёт рукой по волосам ниже, сжимая заднюю часть шеи в ладони.

Чану нравится пробовать его на вкус и разглядывать так, будто это первый раз, когда он видит мужчину так близко. Пожалуй, это так, если назвать его первым за долгое время.

Кончик языка обводит сосок. Минхо сильнее стискивает пальцы, и Чан готов поклясться, что почти слышит хруст своих позвонков. Он бережно выцеловывает вздымающуюся грудь, покусывает рёбра, развязно облизывает втянувшийся от прохлады живот, заглядывая в помутневшие зрачки. Минхо снова смачивает пересохшие губы и молча кивает, когда руки Чана забираются под пояс джинсов.

Чану кажется, что он взорвётся сейчас, моментально пачкая белые обои на стенах и белый свет холодных гирлянд фейерверком разноцветных капель. Минхо безумно тугой, а первое же шипение приводит в чувства похлеще пощёчины.

— Прости, я думал... — Чан одёргивает руку и морщится, когда капля смазки попадает на простыни.

— Я не собирался трахаться с тем мудаком на первом свидании, — он видит Минхо только в профиль, насколько положение позволяет тому повернуть голову через плечо.

— И всё же ты в моей постели, — тюбик издаёт противное чавканье, когда Чан сжимает его, чтобы выдавить ещё больше жидкости.

— Ну, ты не мудак, — постельное шуршит, пока парень подтаскивает колени ближе к груди, чтобы удобнее прогнуться в пояснице.

Чану ужасно нравится, как мышцы широкой спины играют под кожей, а грубый низкий стон подводит к краю каждый толчок. Он и представить себе не мог, как его заводит плотная талия, в которую можно грубее впиться пальцами, натыкаясь на твёрдый кор. Минхо возбуждает его одним видом мускулистой венистой шеи и крупных расставленных бёдер, шлёпающих временами о собственные.

Чан будто долгое время провёл под водой, отращивая жабры, а теперь Минхо целует его, напоминая о том, как кислород необходим для дыхания.

Всего становится до насыщенного много. Глухих стонов в подушку и потолок, царапин, расцветающих на плечах, мигающих перед глазами лампочек, языка, изучающего рельеф живота, вязкой смазки, стекающей с чужих ног на его, гудящих рождественских песен из соседней квартиры, мыслей о мандаринах, сбившихся осветлённых прядей на его лбу, стуков изголовья кровати о стену спальни, отражения их силуэтов в стеклянном ёлочном шаре. Минхо ворует его воздух, даёт свой, они делят один на двоих. Чужая слюна высыхает на его губах, а хлипкая грудь расшатывается, как верёвочный мост над пропастью.

Чану нравится Минхо даже после того, как он кончает.

И не нравится чувство головной боли от света, проникающего к его лицу, потому что Чан забыл задвинуть шторы перед сном. Он стонет в руку и натягивает одеяло под подбородок, потому что начинать новый день означает не только выпить кружку кофе, но и подумать обо всём произошедшем ночью. О том, что было до того, как он помог Минхо собраться и проводил до двери, как полный придурок.

Одеяло оказывается предательски коротким, так что стопы начинают мёрзнуть, пробуждая окончательно. Чан не тупой, Чан активно думающий дурак – это жизненная аксиома. Теперь их с Минхо связывает только номер в телефоне, который парень вбивал лично, прижимая чанов палец к блокировке по отпечатку.

"Хочу провести с тобой Новый год", – кружится голосом Минхо внутри тесной черепной коробки, заставляя виски раскалываться. Треск пульсации в ушах едва ли заглушается всхлипами кофеварки и гулом капучинатора.

Значит ли это что-то большее? Чану бы сначала понять, хочется ли ему, чтобы это вообще хоть что-то значило. Вся эта ночь – сплошной сумбур, собранный из коржей одиночества и украшенный отличным сексом вместо вишенок на креме. Было однозначно хорошо настолько, насколько Чан не чувствовал себя с первого курса его нудного бесполезного вуза. В чём было преимущество выбирать профессию, понравившуюся его отцу, вместо той, где он прочно осел теперь? Так же мало баллов в копилку, как и отношениям с женщиной, которые закончились головокружительным сексом с мужчиной.

Если его ночь была странной, то утро ощущается просто невыносимым. Чан отхлёбывает кофе и плюётся пенкой, усаживаясь в кресло. Телевидение радует марафоном "Один дома", но в его грудине не осталось ни капельки, похожей на новогоднее настроение. Пару раз Чан нетерпеливо косится на уведомления, всплывающие на экране смартфона, но ничего, кроме сообщений из банка и обновлений сестры в инстаграме, не обнаруживает. Больше, чем пару раз Чан порывается позвонить Минхо, чтобы... Что?

Приглашение на свидание до слёз смехотворно, когда взгляд то и дело цепляется за подарок, приготовленный для бывшей девушки. Их отношения не были идеальными, Чан уверен. Удобными, красивыми, но точно не идеальными. Его педантичность трудно поддерживать, а повышенное либидо – выдержать. Так что его даже не тянуло расплакаться после холодного "давай расстанемся?" в трубке. Скорее удивило настолько, что желание выслушивать оправдания отвалилось.

Сложно строить отношения с тем, кто считает их двумя монологами о практичности, а не диалогом о чувствах.

Чан вновь устало потирает веки до сине-розовых звёзд перед глазами. Тёмный взгляд Минхо и красная помада, отпечатавшаяся под ними, упрямо не хотят исчезать. С другой стороны, если он позвонит Минхо и всё же придумает, что ему сказать, то что услышит в ответ? Это отличный негласный договор – они остались поодиночке в праздничную ночь, так что спасательный секс скрасил неприятное чувство внутри.

На кухне начинает гудеть холодильник. Чану пора признаться себе в том, что он впервые боится отказа. Страшно оказаться использованным, потому что это убьёт его расшатанную самооценку. Да, всё именно так. И дело не в том, что от мыслей о том, что его использовал именно Минхо, щемит сердце.

За окном обеденное солнце наползает на серо-голубое небо. Уснувший Сеул зарастает морозным туманом. Чан не завидует тем, кому сегодня нужно выбираться из дома – липкий снег за ночь успевает завалить крыши автомобилей до пушистых белых шапочек. Раскатанные замёрзшие дороги тормозят движение и провоцируют пробки, а подозрительно чистые сугробы заманивают поваляться в них, пока не растаяли к середине января. Снегоуборочная машина лениво пробирается сквозь навалившиеся слои, но куда ей такими темпами доехать хотя бы до соседнего района к вечеру.

В конце концов, у Минхо тоже есть номер Чана. Если он правда настроен на что-то большее, чем один секс, — даже получить второй было бы здорово – он свяжется с Чаном. Удивительно, что звонок действительно настигает его спустя двадцать минут, и Чан еле успевает выскочить из душа, чтобы принять вызов.

— Приветик, это Минхо, — на фоне спокойного голоса тихо урчит автомобильный двигатель. — И у меня не совсем ожидаемая просьба после первой совместной ночи.

— У меня нет планов до завтрашнего дня, — Чан ставит на громкую связь, чтобы параллельно начать впихиваться в спортивные штаны. — Если речь не о деньгах, конечно.

— Я же сказал, что просьба после первого секса неожиданная, — смех отдаётся урчанием в динамике – Минхо очень похож на рыжего кота.

— Тогда весь во внимание, — подклад толстовки покалывает голую кожу.

— А тебе как, снежки нравятся вообще?

Чан не видел снежного Рождества, когда жил в Австралии. Он и лета там снежного никогда не видел. Поэтому учиться вытаскивать чужие машины из сугробов пришлось учиться уже в Сеуле. В первый раз – когда Чанбин застрял по дороге в Пусан к бабушке Феликса, в позапрошлом году. А вот второй раз прилетает ему вместе со снежком Минхо, брошенным в лопатки.

— Так ты каждый год отмечаешь Рождество? — Минхо слышно где-то за спиной вместе со скрежетом лопаты.

Мужчина старательно подкапывает снег, освобождая колёса своей красной 'мазды', пока Чан натягивает буксировочный трос от неё к собственному багажнику, сидя на корточках.

— Пока жил с семьёй, праздновать было традицией, — мороз покусывает пальцы, заставляя Чана выдыхать на них горячим воздухом время от времени. — Они Австралийцы.

— Ого, круто, — Минхо зарывается в снег в поисках слетевшей перчатки.

— Если спросишь, как мне ваши холодные зимы, или пошутишь про июльского снеговика, я не назову тебя самым оригинальным, — Чан бросает на него взгляд, наблюдая, как Минхо оттряхивает с ткани снег.

Он выглядит забавно с покрасневшим носом и в дублёнке, скрывающей тело от подбородка до коленей. Тёплые зимние ботинки массивно втаптывают снег вокруг автомобиля. Для завершения образа не хватает только шапки с помпоном. Чан обдумывает, что вполне мог бы подарить ему такую на Новый год.

— Я учту, — Минхо ловит на себе взгляд и улыбается, переходя к другому колесу. — А теперь это что-то вроде личной традиции?

— Ага, типа, — пальцы окончательно замерзают, так что прикосновения к тросу становятся болезненными.

Минхо угораздило застрять на запасном съезде к Кимпхо, где в Рождественский день нет ни одной случайной попутки. Снег продолжает валиться на их головы, и Чан то и дело стряхивает белый пепел с волос. Между полупустынной дорогой с редкими машинами и дальним горизонтом только заваленное снегом поле с торчащими тёмными ветками. Высокая сухая трава облеплена белым инеем, а мутные солнечные лучи пытаются заставить сугробы поблёскивать. Чану стоит задуматься о везении Минхо, который влип в неприятности, выбирая объездную дорогу вместо обычного пути через город.

— А ты как оказался в том баре вместо семейного застолья? — машина гудит, сохраняя тепло, а дворники смахивают спадающие на лобовое стекло снежинки.

Чан невольно сочувствует Минхо, которому придётся раскошелиться на бензин после подобного.

— Родители не отмечают, друзья со своими партнёрами, — Минхо хрустит снегом совсем рядом, облокачиваясь на лопату. — А мне захотелось узнать, что скрывается за духом Рождества.

— Оу, — Чан проверяет трос и поднимается, равняясь с Минхо. — Мне жаль, что ты провёл своё первое Рождество так.

— Как? — смешок отскакивает от блестящего заснеженного капота. — С хорошеньким членом в заднице? Я точно не жалею.

В Минхо прилетает снегом, собранным с держателя для номера. Он только жмёт плечами – заслужил.

Но Чан усаживается за руль с улыбкой. Минхо красивый и откровенный – чистый, словно родник. Это привлекает. Он дёргает за рычаг коробки передач и давит педаль газа. Красная 'мазда' буксует колёсами по скользкому снегу, гудит и чрезвычайно сильно старается, так что наконец высвобождается из плена сугробов, отъезжая на пару метров по ровному асфальту.

Когда Чан снова выходит на улицу, Минхо смотрит с такой уважительной благодарностью, что Чану хочется занести этот взгляд в нехронологический список его любимых. Между блестящими от клубного неона зрачками и почерневшими глазами, смотрящими снизу вверх на Чана в темноте его коридора.

Он одёргивает себя от мысли, что уже завёл на Минхо досье воспоминаний.

— Эй, — снег угрожающе хрустит под ногами, делая Минхо всё ближе и ближе, пока между ними не остаётся лишь пространство для облаков пара из ноздрей. — Я не шутил, когда говорил, что хотел бы встретить Новый год с тобой.

— Если это такая благодарность, то давай обойдёмся рукопожатием, — Чан нервно сглатывает смешок и тянет руку.

Намёрзший на перчатку снег царапает кожу, когда Минхо бьёт его по этой протянутой руке.

— Нет, — пар, вылетавший до этого по очереди, начинает собираться в общее облако общего дыхания. — Ты мне нравишься, так что я хочу узнать тебя ближе. Если, конечно, у тебя нет других планов.

Снежинки на кончиках ресниц Минхо быстро тают, рисуя аккуратные дорожки вдоль его покрасневших щёк. Он старательно шмыгает и слегка наклоняет голову, сокращая расстояние до губ Чана.

— Нет, я... — сердце стучит так, будто безалкогольная маргарита вернулась в кровь и пьянит хлеще, чем накануне ночью. — Я был бы рад присоединиться к тебе.

Рёв пролетающей мимо машины возвращает в сознание. Чан тревожно оглядывается по сторонам, провожая взглядом ещё один автомобиль. Роется в воздухе, выискивая что-то глазами в пустынном поле, пока терпение Минхо с треском не лопается, заставляя того ухватиться за ворот чужого пуховика.

— Здесь только мы, — а затем целует тёплыми и мягкими губами.

Следующие пять дней затягивает бесконечная карусель окончания года до самой тошноты. Горящие дедлайны справляются с ролью пылающего праздничного камина, очерчивая тенями синяки под глазами Чана. Он делает очень многое, больше – не делает вовсе. Схваченные в ладони дела высыпаются, как продукты, которые Чан тащит через весь супермаркет, потому что решил не брать тележку на входе.

Чан принимает желание Минхо узнать о нём больше за прямой старт к началу действий, поэтому в перерывах от работы написывает новому знакомому кучу сообщений о том, как проходит его день, какая погода в Австралии, что он скучает по своей собаке и насколько его сестра неугомонная. В перерывах от своей работы ему отвечает Минхо, рассказывая о странном заказчике, сугробах у родительского дома в Кимпхо, трёх огромных котах и как тяжело быть единственным ребёнком в семье, потому что он не успевает доесть за неделю то, что мать собирает ему с собой за выходные. Сначала Чан думает, насколько они разные, но затем, сидя на ковре посреди спальни перед заснеженным окном и наслаждаясь треском свечи с деревянным фитилем, он решает постараться не думать совсем.

имино, 22:56

скучаешь по мне?

я, 23:01

чего?

ну

наверное?

в моей постели определённо прохладно без тебя, если ты об этом

имино, 23:03

это пиздец как круто!

потому что я собираюсь кинуть тебе обнажённые фотки

Чан давится глотком какао – никогда не пил ничего настолько приторного, так что начинать, по всей видимости, было ошибкой. Он отставляет кружку на подстаканник на прикроватной тумбе, поворачивая её ручкой вправо, и переводит дыхание.

я, 23:05

если это фотки послеоперационного лысого живота Дуни

то я не так легковозбудим, должен признаться

имино, 23:06

ЛОЛ

было бы забавно

но я просто сексуально выгляжу сегодня

По звуку следующего уведомления Чан открывает чат слишком волнительно для человека, который раньше кидал подобное своим партнёршам практически каждый вечер. Это точно не кот.

я, 23:24

и правда сексуально

имино, 23:25

тебя не было 18 минут

я начал сомневаться в содеянном

я, 23:25

я был занят.

имино, 23:26

ооо

ООООО

целых 18 минут???

вот ЭТО сексуально :)

Утром двадцать девятого декабря Чан идёт на работу абсолютно невыспавшимся, но определённо немного счастливым. Он не уверен, роняет пластиковый стаканчик у кулера от недостатка сна или перенасыщения картинками от Минхо, которыми тот щедро закидывает до самой полуночи.

Утром тридцать первого декабря Чан отстаивает очередь с парочкой банок тунца, пачкой мясной нарезки и пакетом мандаринов, чтобы наконец свалить всё на ленту кассы. Свитер под курткой влажный от пота, ткань пуховика шуршит, когда он роется в задних карманах в поисках кошелька. Толпа позади переговаривается и стучит наполненными тележками. Десяток кассовых аппаратов пищат, как и его, за которым уставший кассир пробивает докинутую в последний момент мятную жвачку. Телефон жужжит во внутреннем кармане, так что Чану приходится покопаться, чтобы его отыскать, параллельно закидывая покупки в пакет. Противные яркие лампы магазина отражаются от экрана, где высвечивается имя Минхо.

— Только не говори, что собираешься бросить меня в новогоднюю ночь, — у Чана дежавю скребётся вдоль горла.

— Для начала мы должны начать встречаться, — голос у Минхо весёлый, но явно тише, чем обычно.

Чан застёгивает куртку, выскакивая из раздвижных дверей супермаркета. Декабрь выдаётся морозным даже для него, металлическая собачка прилипает к вспотевшему подбородку. Он настороженно вслушивается в динамик, обнаруживая, что на фоне голоса Минхо вновь тихо гудит двигатель и играет какая-то попса по радио.

— Только не говори, что ты снова застрял, — парковочные места у магазина оказываются заняты, поэтому Чану приходится тащиться до своей машины во двор поблизости.

— Наоборот, — мурчит Минхо. — Чтобы я не застрял, нам лучше заехать к моим родителям вместе.

Чан добирается по холодному Сеулу за рекордные пару минут и забрасывает продукты в салон, пытаясь принять какое-то решение. Даже если Минхо для него пока не значит так много, то совместный Новый год точно вызывает волнительное предвкушенные со вчерашней ночи. Чан не разбирал украшения с Рождества – только выкинул подарок бывшей девушке на днях. Поэтому, по его скорым подсчётам, совершённым за то время, пока он преодолевал расстояние от замёрзшего асфальта до резинового коврика, целых десяти часов до прихода Минхо кажется вполне достаточным, чтобы успеть доехать до Кимпхо, вернуться обратно и приготовить достойный ужин.

— Хорошо, — Чан нащупывает регулятор печки и выкручивает до щедрых тридцати двух – сиденья успели остыть за то время, пока он отстаивал очереди в борьбе за тунец. — Тогда можем встретиться на выезде у станции Чунджонно и поехать друг за другом.

— Может лучше я просто заеду за тобой?

— Если мы вместе застрянем в снегу на твоей машине, — Чан дует на замёрзшие от пакетов пальцы, — то толку от меня будет мало.

— Мы поедем через город, — голос Минхо отскакивает от салона, когда телефон подключается к аудиосистеме.

Чан хмыкает, перекидывая ремень безопасности через плечо и защёлкивая его под подлокотником.

— Ты просто хочешь показать меня маме.

— Нет, — Чан слышит, как Минхо дёргает ручник. — Папе.

Он тихо трогается с места, строя маршрут в навигаторе без пробок. Канун Нового года богат на количество людей в магазинах и машин на дорогах – если в первый год после переезда Чану казалось, что в Сеуле живёт несколько сотен тысяч человек, то в предпраздничный день их оказывается в два раза больше. И где прятались ещё столько же?

— Я знаю, что они затянут меня остаться с ними практически до ночи, — Минхо тяжело выдыхает и тихо матерится на кого-то перед ним – очевидно, встал в пробку. — А если приеду с тобой, то быстренько передам подарки и сможем вернуться к тебе, чтобы приготовить ужин.

— Хм, помощник у плиты за получасовую поездку в Кимпхо, — Чан оглядывается через подголовник, чтобы сдать назад, и напоминает себе, что рядом с Минхо обещал не думать так много. — Ладно, заедешь за мной, когда освободишься.

Красная ‘мазда’ останавливается перед его подъездом ровно через три четверти часа.

Чан вспоминает, что панически боится ездить на пассажирском кресле, когда захлопывает дверцу. Он вжимается в спинку, пристёгивается, хватается за поручни и, кажется, практически готов вцепиться в коврики пальцами ног, если бы не подошва зимних ботинок. Когда они трогаются, от Чана не остаётся мягкого места – он сплошной напряжённый нерв. И сейчас он не совсем уверен, что кухонный помощник стоит преждевременного старения.

— Расслабься, у меня стаж вождения десять лет, — Минхо достаточно кинуть на него один взгляд, чтобы заметить, как белеют костяшки пальцев, сжатых на подлокотнике.

— Это сколько тебе лет тогда? — Чан не может смотреть никуда, кроме дороги.

— Скажем так, не все из них я накатал легально, — он легко подмигивает, вновь неосознанно делая это сразу двумя глазами, и Чана немного отпускает.

Когда они выезжают на главную дорогу, тревога покидает вовсе. Минхо ведёт аккуратно – не медленно, но и без нарушений скоростного режима. Его обгоны плавные и просчитанные, на светофоры ему удаётся вставать без лишних рывков от торможения, а асфальтные неровности будто сами проскальзывают между его колёс. Поэтому пальцы покорно разжимают все выступы в салоне, а телу становится легче растечься по тёплым сиденьям с подогревом и разрешить Минхо рулить.

Чан видит машину Минхо уже второй раз, но только сейчас ему позволено рассмотреть её изнутри. И это так заманчиво, что он даже на пару минут перестаёт следить за дорогой, чтобы оглядеть приборную панель с фигуркой рыжей кошки, болтающей головой, забитый документами и мелочью бардачок, омамори, висящий на зеркале. На задних сидениях чистого молочного цвета лежат цветные подарочные коробки с ярлычками, на одном из которых Чану даже мерещится собственное имя. Он улыбается, провожая носом цитрусовый запах то ли от Минхо, то ли от ароматизатора, прикреплённого к решётке дефлектора.

— Как долго вы встречались с бывшей девушкой? — вопрос вводит в тупик и пихает острыми пальцами своей неожиданности в рёбра.

— Ты спрашиваешь это в тот момент, когда я физически не могу сбежать от разговора? — Чан хмыкает, разглядывая сосредоточенный профиль.

— Мне просто скучно, — Минхо жмёт плечами и дёргается, чтобы выкрутить тумблер громкости аудиосистемы до нуля. — Радио же не работает.

Пейзаж городской суеты быстро сменяется раскинувшимися полями и маленькими домиками вдоль трассы. Там, где раньше перед глазами горели окна бизнес-центров и искусственные светящиеся ёлки у дверей ресторанов, теперь украшенные гирляндами крыши частных домов. Снег, успевший подтаять за эти несколько дней, обнажает причудливые формы тёмной земли. Лазурное голубое небо стучится в лобовое стекло, а далёкий горизонт уносит их в сингулярность. Чан уверен, в Кимпхо не существует времени.

— Мы были вместе полтора года, — восьми минут тишины кажется достаточно, чтобы Чан проверил выдержку Минхо и разрешил себе продолжить. — Познакомились на какой-то корпоративной вечеринке.

— Она сильно тебе нравилась? — Минхо забавно щурится, пока не сдаётся, опуская козырёк от наглого полуденного солнца. Чану даже немного жаль.

— Она была красивой, да, — пальцы снова впиваются в мохнатый подлокотник, выводя на нём какие-то узоры. — С ней было практично встречаться. Мы сходились во многих вещах.

— Довольно распространённый ответ, — Минхо крепче сжимает руль.

— А нечего конкретизировать, — Чан жмёт плечами, не своя глаз с профиля водителя. — Если боялся услышать от меня слово «любил», то расслабься.

— Это тоже распространённое слово, — отмахивается Минхо. — Но некоторым его сказать хочется больше, чем остальным.

Чан задумчиво кивает. Не то чтобы он никогда не задумывался, можно ли назвать всё происходящее любовью. Он был привязан и благодарен за то, что делали для него, так что хотелось сделать в ответ то же самое. Своеобразный любовный кредит. И кредитная история его чиста – Чан всегда возвращал все поцелуи, уделял внимание в свободные вечера, подстраивал график так, чтобы принять нежность и подарить её в ответ. Этого было вполне достаточно, чтобы жить, не задумываясь о ромкомовских сказках. Возможно, не так много, чтобы задуматься о скором браке, но и подобную перспективу Чан мог допустить. Может, не с этой женщиной. И точно не с прошлой.

Единственное, что во всей этой истории Чана пугало, – его собственная реакция на расставание.

— Я быстро смирился с этим концом, — теперь Минхо слегка вздрагивает, оборачиваясь на Чана и пытаясь вспомнить, о чём конкретно они говорили десять минут назад. — Просто кивнул в пустоту и двинулся дальше.

— В бар, ага, — когда за окном появляется вывеска «Добро пожаловать в Кимпхо», Минхо сбрасывает скорость. — А твои австралийские родители знают, что вы расстались?

— Я с ними это как-то не обсудил, как и многое, — Чану страшно, что сейчас он физически не может оторвать глаз от тянущейся полоски обочины, осознавая, какую дыру Минхо прожигает в его щеке одним только взглядом. — Папа вообще думает, что я юрист.

Чан раскрывает зонтик из ступора, ожидая ливень из осуждения, который может обрушиться на него после этих слов. Зелёный гаснет в последний момент, так что они застревают на красном светофоре в абсолютной тишине, что тревоге Чана только подыгрывает. Если они быстрее доберутся, то диалог потеряет свою актуальность до их обратной поездки. А там уже Чан обязательно что-то придумает.

— А мне кажется, что звукорежиссёр – это намного круче, — Чан всё же оборачивается, удивлённо таращась в спокойный и тёплый карий, осевший в радужке Минхо. — То, что ты целуешься с мальчиками на танцполе, они тоже не знают?

Чан лишь поджимает губы, покачивая головой.

— Ничего страшного, — он чувствует, как под слоем куртки бешено колотится сердце, отстукивая такой же ритм сосудами в ушах. — Иногда нам нужно очень много времени, чтобы признаться самому себе в каких-то вещах. Что уже говорить о том, чтобы рассказать о них другим.

— Я боюсь их расстроить, — фраза звучит так криво и пластмассово, что Чан сам хмурится, будто это ему нужно её проглотить.

— Уверен, что ты замечательный сын.

Рука у Минхо тёплая, нагретая кожей руля и нежностью из груди. Чан чувствует его пальцы, переплетающиеся со своими, ощущает прохладу металла кольца на его указательном, и безумно хочет поцеловать его прямо здесь, посреди перекрёстка. Интересно, сделать предложение сейчас будет слишком рано? У Чана никогда так бешено не колотилось сердце и не пересыхало в горле. Так что он просто таращится на лицо Минхо, надеясь, что тот прекрасно поймёт путаницу в его голове, пока они не останавливаются у частного дома с высокими металлическими воротами.

Двухэтажный квадратный домик встречает их заснеженной яблоней, обмотанной ещё незагоревшейся гирляндой. Расчищенная дорожка из красно-серой брусчатки хрустит под ногами редкими швами из снега. На узком крыльце толпятся светящиеся белые олени, заслоняя рогами оконные рамы. На большой входной двери висит позолоченный кнокер с львиной головой. Чан думает о том, сколько высыпающихся с него «вау» он успевает оставить по бокам от брусчатной дорожки под смешки, вылетающие с тёплым паром из ноздрей Минхо.

— Я говорил маме, что приеду кое с кем, но не уточнял твой статус, — под их ботинками скрипит первая ступенька.

Чан пытается отстать, чтобы пропустить Минхо вперёд, но тот ловит его под локоть, упрямо ведя рядом с собой.

— А какой у меня статус? — сверкающий олень смотрит прямо в глаза чересчур подозрительно.

— Не знаю, мы ещё это не обсуждали, — Минхо поворачивается к нему всем корпусом, аккуратно сжимая плечо сквозь плотную ткань пуховика. — Могу назвать другом или женихом, выбирай.

— А ты хочешь выйти за меня? — Чан не планировал делать предложение на крыльце дома чужих родителей, но вся его жизнь с этой Рождественской ночи стала странной, так что…

— Конечно, у тебя же квартира в Сочхо, все хотят за тебя замуж, — Минхо приподнимает один уголок губ, пока падающий с козырька снег не пугает их двоих.

— Думаю, пока что друга для них будет достаточно, — Чан высвобождает руку из чужой хватки, чтобы стряхнуть остатки крошечного сугроба с плеча.

— С привилегиями?

— Без уточнений.

Минхо наигранно разочарованно запрокидывает голову, получает за это вполне оправданный шлепок по бедру и вставляет ключ в замочную скважину, потирая ушиб. Они впускают морозный воздух в нагретый дом, встречающий их тесным коридором с горящим торшером. Приходится ютиться на маленьком входном коврике, сталкиваясь локтями, и так удачно близко разглядывать румяное лицо Минхо. Его особенность тут же покрываться алым цветом, стоит температуре опуститься ниже комнатной, очаровательна так же сильно, как неумение подмигивать.

Чан скучал по семейному ощущению от зимних праздников – об этом ему напоминают ароматы домашней выпечки и запечённой птицы. Где-то на фоне болтает телевизор и гремит посуда под струёй воды в кухонной раковине. Лестница наверх выглядит увесистее от кучи намотанной на её перила цветастой мишуры. Родители Чана тоже часто впихивали в маленький австралийский домик столько новогодних украшений, что тот начинал трещать, рискуя лопнуть, как хлопушка, и раскидать Рождество по зелёной траве и жёлтому песку. Новый год посреди сочного лета – та ещё комичная зимняя сказка. Нужно обязательно позвонить Ханне и спросить, сколько Санта Клаусов в этом году отец поставил под телевизором.

— Я ждала вас на пару часов попозже, — Минхо не успевает стянуть шарф, когда подкравшаяся женщина уже тянет его за плечи, чтобы звонко поцеловать в кончик носа. — Привет, малыш.

Мама Минхо оказывается ниже не только самого Минхо, но и Чана – миниатюрная женщина с таким же острым носом, как и у сына. Чан не очень верит словам о неожиданности от человека, появившимся перед ними в блестящем красном платье и с собранными в высокую причёску локонами.

— Счастливого Нового года, госпожа Ли, — Чан слегка наклоняется, за что тут же чувствует лёгкий шлепок по плечу – сама того не зная, отомстила за сына. Настоящая родительская связь.

— С Новым годом, Чан, — она тут же льнёт к нему для объятий, щекоча ноздри ароматом цветочного парфюма. — Мне приятно, но можно просто тётушка. Или мама?

Пронзительный взгляд суженных глаз пробивает током не только вздрогнувшего от него Минхо, но даже Чана, заторможено оглядывающегося на парня в глубине тёмного коридора.

— Тётушка, — чеканит Минхо и отворачивается к зеркалу, чтобы стереть отпечаток помады, рассматривая мать в отражении. — Пока что.

— Пока что, — вторит госпожа Ли, хитро улыбаясь Чану. — Он назвал меня госпожой, так что если ты не выйдешь за него, то это сделаю я.

— Побойся отца! — кричит Минхо ускользающей на кухню матери.

Парень оборачивается к потерявшемуся Чану и улыбается, поджигая какой-то странный камин за его рёбрами. Огонёк перескакивает искрами с замёрзших деревяшек и коптит крошечные льдинки, пока Минхо приближается, чтобы большим пальцем убрать следы помады с кончика его носа. Чуть менее яркие, чем у самого Минхо, и Чану даже хочется, чтобы они не исчезали.

— Постой, — Чан успевает ухватиться за руку парня до того, как тот перешагнёт порог кухни, отрезая их маленькое уединение на входном коврике. — Твоя мама знает, что ты…

Минхо фыркает, оставляя возможность договорить. Но Чан ей не пользуется.

— Ты не первый мужчина, которого я привожу в этот дом.

— Ауч, — Чан показательно хватается за сердце, сжимая свитер на груди.

Небольшая кухня Ли кардинально отличается от просторной столовой Банов. Чан не уверен, что ему можно так открыто разглядывать статуэтки слонов, фарфоровым строем марширующих вдоль полочки на вытяжке, или десяток семейных полароидов, на части из которых на него в ответ смотрит маленький Минхо. Стопы согревает яркий ковёр, а на каждом из стульев лежит по цветной подушке. Чану достаётся оранжевая.

Минхо тянется к коробочке с шоколадными конфетами, но его попытку тут же пресекают шлепком по пальцам. Он обижено вытягивает губы, расстроенным и смиренным взглядом выискивая поддержку в Чане, и этот взгляд Чан тоже гордо добавляет в альбом с коллекцией. Уже не так страшно, потому что он наконец разрешает себе немного привязаться. Только ко взгляду, не более, честно.

— Папа уехал за рыбой, но он очень хочет увидеть тебя сегодня, — госпожа Ли бросает фразу на стол и никто из парней не понимает до конца, кому именно она принадлежит.

В голове Чана проскальзывают мысли о том, что Минхо, вероятно, не просто говорил о нём родителям, но ещё и делился тем, что Чан ему, возможно, нравится. От этого становится немного теплее, а вопросы о его несерьёзности растворяются облачком пара в морозном воздухе, когда Чан тащится в чужую машину, чтобы забрать забытые в ней подарки. ‘Мазда’ подмигивает ему фарами пару раз – точно так же обеими, как и Минхо, – и в груди Чана зреет невыносимое желание подмигнуть ей в ответ.

Неловкость растворяется после горячего чая с конфетами, потому что от праздничного супа им с ловко удаётся уклониться. Мама Минхо рассказывает немного о детстве её единственного сына и Минхо даже не краснеет – уверенно принимает все нападки позорных историй. Разве что на кончиках ушей, которые Чану неосознанно хочется поцеловать. Но он лишь любопытно разглядывает парня, обнаруживая его руку под столом. Минхо отвечает переплетением пальцев.

— Малыш? — после третьего обращения матери к Минхо Чану наконец становится забавно от этого.

— Ага, — Минхо ныряет в вазочку с фруктами, вылавливая из неё большой мандарин. — Поэтому запрещаю так называть меня в постели.

— А если на английском? — брови взмывают вверх – одна Чана и две Минхо.

— Только с австралийским акцентом.

Минхо легко высвобождает сочную плоть из кожуры, разделяя его на дольки. Это выглядит настолько соблазнительно, что Чан ныряет в вазочку следом, добывая мандарин с самой плотной корочкой и для себя. Вытаскивает, рассматривает, как на тёмно-оранжевом слое с маленькими порами мерцает свет. Разглядывает несчастный мандарин, заточённый в кожуру, пока это не становится странным.

— Тебе почистить? — Минхо тут же дёргает рукой, чтобы выхватить фрукт из сухих пальцев Чана.

— Не, я сам, — и ноготь делает первую засечку.

Оказывается, отрывать корочку слой за слоем так просто.

Мама Минхо продолжает болтать о чём-то случившемся за неделю, о соседях и ребёнке сестры, пока Минхо кивает, покачивая ногами на стуле и подливая себе и Чану заваренный чай в высокие кружки. В груди начинает немного болеть, но не как от странных симптомов печальной болезни. Чану хочется улыбаться, пока они складывают подарки под высокую ель в гостиной и когда, спрятавшись за стеной комнаты, Минхо спрашивает разрешение, чтобы поцеловать его. И это ужасно милое начало чего-то. Особенно пока от Минхо пахнет мандаринами, как в их первую встречу, а из кухонной колонки по дому растекается рождественский ремикс Сабрины Карпентер.

— Чан? — Минхо сидит напротив, наблюдая, как Чан чистит для них по второму мандарину.

— М? — запах имбирного печенья становится спусковым механизмом к тому, чтобы всё же выпросить для себя одну штучку.

— А ты мне нравишься, — Минхо говорит это так легко, будто это нечто само собой разумеющееся, что, если подумать, так и есть. А потом вдруг пинает безответно улыбающегося Чана в голень и собирает в салфетку раскиданный им мусор. — Я выкину твои мандариновые корочки.