Work Text:
Блядский Новый год, блядская зима, блядские родственники, которым больше всех надо.
Ярик с остервенением надевает на себя кожаный бомбер, с трудом натягивая его на любимую серую толстовку. Зима в Питере внезапно всё же решила вспомнить, что она зима, и в честь праздника понизить температуру ещё сильнее. В этот момент Яр как никогда жалеет, что не согласился поехать с друзьями в ебеня географии и напиться до беспамятства под тяжёлый рок.
Но его мать — женщина умная, и поймала его на то, что приедет дед, которого Ярик буквально боготворил и бесконечно скучал по нему. И всё же даже присутствие любимого дедушки не спасло его от нападок остальной родни на темы, мать их, высшего образования и пресловутой успешной карьеры. Единственный карьер, что он желал сейчас видеть — это тот, где можно похоронить всех любимых родственничков с их никому не нужным мнением.
Прихватив наушники и телефон, Ярик выскакивает на улицу, решая доехать в центр и, прихватив бухло из магазина, отметить Новый год где-нибудь с видом на Неву. И лишь выйдя из метро, он вспоминает, что не взял с собой кошелёк. Чертыхнувшись, Яр с отчаянием принимается обшаривать карманы, в которых чьими-то молитвами обнаруживается смятая пятихатка. Что ж, на бутылку дешевого шампанского и скромный закусон должно хватить. Прибавив громкость «Алисы» в наушниках, он быстро смотрит на часы и направляется в сторону ближайшего магазина, надеясь успеть до его закрытия.
Тут ему всё же везёт: магазин пока работает, хотя по кислым лицам сотрудников явно читается, что они предпочли бы сейчас находиться у себя дома. Пробежавшись вдоль полок, Яр прихватывает пачку чипсов и вакуумную упаковку колбасной нарезки, после чего сворачивает в отдел алкоголя. Там перед праздником прямо ощутимо пусто; кажется, нераспроданными остались лишь бутылки с магнитными датчиками, которые стоили как чья-то недельная зарплата.
Заприметив издалека бутылку обычного советского шампанского, на которое ему точно хватает финансов, Ярик обрадованно спешит к ней. Но стоит ему протянуть руку, как на горлышке бутылки смыкается чужая мужская ладонь в перчатках с обрезанными пальцами.
— Эй! Это моё! — не теряясь, Яр хватается за основание, пытаясь потянуть бутыль на себя.
— Да что ты? Похоже, мы оба опоздали, чтобы её зарезервировать, — спокойно парирует парень в драповом пальто и с шарфом, очевидно связанным бабушкой. Ни дать ни взять студент-филолог, мать его, но взгляд твёрдый.
— Мне она нужнее! — продолжает спор Ярик, понимая, что всё остальное на полке в его пятисотку никак не уместится, а бежать в другой магазин уже не остаётся времени.
— И по какому же праву? — вздёрнув бровь, произносит незнакомый парень.
— По праву отчаявшегося человека! — вырывается у Ярика, и он тут же прикусывает язык. Не хватает ещё перед первым встречным разреветься по поводу того, что его никто не понимает.
Парень замирает и внимательнее оглядывает его, словно ощупывая взглядом, от чего Ярику становится некомфортно, и одновременно с тем возникает желание выпрямить спину и горделиво поднять голову. Он не знает, что именно в нём высмотрел этот дерзкий незнакомец, но тот в итоге награждает его подозрительно понимающей усмешкой.
— Ладно, я догадываюсь, в чём дело, — парень делает шаг назад, но всё ещё не отпускает бутылку. — Через пять минут магазин закроется, так же, как и все остальные в округе, так что предлагаю компромисс. У меня квартира в двух шагах. Берём бутылку и распиваем её на двоих. Сидеть одному в новогоднюю ночь — это не то, чего бы мне хотелось больше всего. И, судя по всему, тебе тоже.
— Да кто ты такой вообще? Может, маньяк, который в Новый год заманивает невинных подростков к себе? — фыркает Ярик, но в его тоне уже нет злости — скорее любопытство.
Парень смеривает его взглядом, задерживаясь на огромных наушниках, выразительно переводит его на стопку браслетов на запястье и усмехается:
— Знаешь, на невинного ты как-то не очень похож. Скорее на бунтующего архангела, которого выгнали из рая за плохой музыкальный вкус. Меня, если что, Александр зовут, можно Саша, считай, знакомы. Так что? Идёшь?
Когда Саша отпускает шутку про «бунтующего архангела», Ярик внезапно ловит себя на том, что сознательно задерживает взгляд на его профиле, на уверенных движениях, обращает внимание на тепло в голосе, которое контрастирует с его собственной колючестью. В голове мелькает: «А ведь он выглядит и говорит, как… кто-то из моих фантазий. Как тот человек, которым я хотел бы быть сам».
— Ярик. А чё, пошли, — приняв решение, Ярик пожимает плечами, понимая, что только так он сможет получить заветную бутылку. — Но, если что, учти, я карате учил.
— В музыкалке? — уточняет Саша, усмехнувшись, и наконец забирает бутылку из его рук, направляясь с ней в сторону кассы.
***
Квартира Саши и в самом деле оказывается буквально через пару дворов в одном из домов очевидно старой застройки с широкими дверьми и высокими, возможно даже дореволюционными окнами.
— А ты точно не маньяк? — ещё раз уточняет Ярик, напряжённо вглядываясь в чужую спину впереди. — А то не похоже, что кто-то, у кого нет денег на нормальное шампанское, будет жить в таком доме.
— Сейчас всё поймёшь, — фыркает тот, поднимаясь по лестнице.
В общем-то, пакет с их продуктами и той самой злополучной бутылкой сейчас у него в руках, так что Ярику всё равно не остаётся ничего другого, как следовать за ним. Остановившись на третьем этаже, Саша достаёт из кармана ключи и, немного повозившись с замком, тянет дверь на себя.
— Велком, как говорится, мой дом — твой дом, и всё такое. Да не ссы, не съем я тебя, обещаю, — он щёлкает выключателем у порога и выразительно закатывает глаза на то, как Ярик осторожно заглядывает внутрь.
В целом коридор внутри вполне соответствует дому снаружи. Такие же древние обшарпанные обои, дышащая на ладан мебель, которая видела ещё их дедов, и рассохшийся то тут, то там паркет, отдельные планки которого приподнялись, образуя неровный рельеф. Эта квартира не напоминает логово маньяка, но и на место проживания молодого парня тоже походит не очень.
— Ладно, пока что я тебе верю, — Ярик всё же заходит внутрь, немного поёжившись от звука закрывшегося за спиной замка.
— Давай, разувайся, тапочками я не богат, но полы тут — только пальцы убивать. Сейчас что-нибудь придумаем.
Сам Саша уже успел размотать шарф и повесить его и своё пальто на одну из вешалок древнего гардероба, оставшись в одном красном свитере с оленями и явно утеплённых джинсах. И пока Ярик снимает верхнюю одежду и думает, как бы получше сострить на тему новогоднего настроения, навязанного — в этом случае буквально — западными капиталистами, тот почти с головой заныривает в ближайший шкафчик, доставая откуда-то с полки пакет из супермаркета.
— Вот. Мои джазовки, они точно чистые, только примерь, подойдут ли по размеру. А то махнёмся: я тебе тапки, а ты мне их. Только аккуратнее, мне на новые деньги откладывать сейчас вот вообще не с руки, а на занятия или репы походить ещё придётся, — пакет перекочёвывает в руки Ярика и тот удивлённо разглядывает обувь, находящуюся внутри.
— П-подожди, стой, — в голове Ярослава тут же крутятся шестерёнки, намекая на то, что он знает значения все трёх слов: джазовки, репы, занятия. — Ты занимаешься танцами или что-то типа того?
— Ага, что-то типа того, — Саша явно не понимает его реакции и, облокотившись на стену, спокойно ждёт, когда он наконец примерит обувь. — Надевай уже, что ль.
Судорожно развязывая узел на пакете, Ярик достаёт и в самом деле очень чистые и ухоженные танцевальные туфли, которые после быстрой примерки оказываются ему слегка велики, но для того, чтобы просто пройтись по квартире, это совсем не критично.
— Нормально. Мне подходит.
— О, супер, пошли тогда в комнату, — Саша, подхватив пакет, направляется вперёд по коридору, даже не оборачиваясь на него, и Ярик быстро понимает, почему.
Все встреченные двери закрыты на грубые амбарные замки, а сама краска на дереве уже облупилась, вспучившись некрасивыми полосками. Залезть куда-то и выкрасть что-то было бы нереально, да и что тут брать. Даже вместо картин на обоях оставались лишь светлые квадраты, обозначавшие их прошлое наличие.
— Очевидно, эту квартиру хотели оставить складом ненужных вещей, но, чтобы за ней хоть кто-то мог приглядывать, сдали единственную незапертую комнату, — подтверждает его догадки Саша, открывая дверь в конце коридора с тяжёлым вздохом. — Знал бы ты, какая тут проводка и водопровод… точно никакой уважающий себя маньяк бы не заселился. Зато аренда копеечная. То, что надо такому, как я.
Единственная жилая комната представляет собой некий творческий хаос, в котором в то же время всё находится на своих местах. На стене висит мерцающая гирлянда, закреплённая в форме ёлки. Почти под ней стоит гитара, а на табуретке в углу — небольшой простенький клавишный синтезатор. На явно бэушном компьютерном столе возвышается вполне себе неплохой монитор, а на стене висит пробковая доска с пришпиленными к ней листами с текстами и нотами песен.
Ярик останавливается на пороге, во все глаза таращась вокруг, словно попал в некое святилище.
— Ты… что, музыкант?
— Артист музыкального театра, — поправляет его Саша, и у Ярика словно на секунду замирает сердце.
Ну не может же такого быть, чтобы, разругавшись в хлам из-за своей мечты, он просто так вот случайно встретит в магазине кого-то, кто уже связан с ней. Это же блядский Новый год, в нём такого не бывает, нет. Просто не может быть. Но Саша, не заметив его смятения, продолжает:
— Если коротко — пою, танцую и притворяюсь, что мне за это платят, — он включает довольно винтажную настольную лампу с очевидно новенькими лампочками, заменяя ей свет тусклых плафонов где-то под потолком. — Сейчас, например, Дуб играю. Старый такой, раскидистый, хочешь, листочки покажу? — и он достаёт с полки довольно забавный ободок, украшенный реалистичными изображениями дубовых листьев и желудей, примеряя его на себя.
Ярик смеётся, и чувствует, что напряжение между ними, наконец, спадает. Больше Саша не кажется ему каким-то странным маньяком, да и неудачником он его тоже не считает. Скорей Яр видит человека, который настолько уверен в своём пути, что может над этим смеяться, показывая дурацкий ободок с листочками и совершенно этого не стесняясь. Эта самоирония кажется Ярику невероятно взрослой и притягательной. И, отсмеявшись, он, внезапно для себя самого, решается поделиться своей историей побега из родного дома под Новый год, зная, что тут его точно поймут.
— Знаешь, а ведь я оказался в тот момент у полки с алкоголем как раз из-за желания быть таким же как ты, — произносит он.
— Ну профессия, конечно, творческая, но спиваться заранее — явно не вариант.
— Чт… а, блин, да я не о том, — Ярик смущённо чешет в затылке, отчаянно жестикулируя второй рукой. — Просто это моя мечта — петь в мюзиклах, стать настоящим артистом, играть в лучших театрах! А они… мои родные просто не понимают этого. Считают, что я валяю дурака вместо того, чтобы учиться чему-то реально полезному. Чему блин! Экономике? Я ведь когда пою будто сливаюсь с музыкой, понимаешь? Она как продолжение меня ощущается и это так…
— Возбуждающе, — заканчивает за него Саша, с понимающей улыбкой смотря в ответ.
— Ну… да, наверное, ты прав, — щёки снова вспыхивают румянцем, и он спешит отвести взгляд. — В общем, из-за этого спора я и сбежал от них в новогоднюю ночь.
— Очень тебя понимаю. А твои родственнички просто кучка упёртых баранов, которые ничего дальше собственной лужайки не видят, — слова Саши снова вызывают тихий смех, который позволяет слегка отпустить собственное смущение.
Так, пока Яр изливает душу, Саша прикатывает небольшой журнальный столик, водружая на него предмет их спора и знакомства — бутылку «Советского», а также притаскивает пару видавших виды кружек, извинившись за отсутствие нормальных фужеров. На одной кружке изображён какой-то традиционный питерский пейзаж, а на второй — герои из нашумевшего аниме. Саша ловко открывает шампанское, рассказывая про то, как сам он лишь полгода назад переехал из глубинки в Петербург, пытаясь завоевать театральные подмостки, и Ярик ловит себя на том, что следит за его руками. За тем, как тот наливает, как жестикулирует; следит за выражением его лица и за тем, как от малейшей улыбки там появляются ужасно очаровательные ямочки. В этот момент ему кажется, что он ещё никогда в своей жизни не встречал такого интересного человека.
На столе постепенно оказывается всё, купленное ими в последние минуты работы магазина. Пачка чипсов и колбасная нарезка, прихваченные Ярославом. Пять мандаринов, батон и банка кильки в томатном соусе — добыча Саши. Их скромный пир. Ни тебе тазика оливье, ни бутербродов с красной икрой. Но хорошая компания стоит Ярику сейчас любых деликатесов.
Они говорят о музыке, о любимых мюзиклах. Ярик зажигается, входит в раж, говоря о том, к чему его тянет всей душой, цитирует тексты, ищет любимые клипы на телефоне. Саша всё ещё не смеётся, внимательно слушая и добавляя свои комментарии, а потом внезапно произносит:
— А дай-ка послушать, что у тебя с голосом?
Ярик, который обычно первым рвется спеть для кого-то и доказать, что он способен на многое, внезапно тушуется. Он и сам не понимает, откуда вдруг берется этот стеснение, но под внимательным взглядом уже состоявшегося артиста ему становится ужасно не по себе. И всё же, виноваты в том продолжившиеся уговоры или выпитое шампанское, но Ярик начинает неуверенно петь что-то из рок-оперы «Иисус Христос — Суперзвезда». Голос сильный, Яр уверен в этом, как и прежде, но уж очень необработанный, на эмоциях.
Саша не хвалит и не критикует. Он очень внимательно слушает, думая о чём-то, а потом говорит:
— На самом деле очень даже неплохо. Хочешь, покажу, как этим управлять?
Ярик взволнованно кивает, и, когда Саша начинает показывать упражнения на дыхание и на опору, он невольно воспринимает это не просто как урок, а как невероятно личный, почти интимный жест. Ведь это так важно для него. Они стоят рядом в центре комнаты, и Саша поправляет его осанку, легонько касаясь его спины. А для Ярика это словно электрический разряд. Он краснеет и надеется, что в полумраке этого не видно.
Вот так совершенно внезапно и незаметно Саша превращается из случайного собутыльника в своего рода наставника. Следом он показывает отрывок из своего этюда для кастинга. И пусть не идеально, но видно, что профессионально и чётко. И всё то время, пока Саша исполняет свой номер, Ярик смотрит на него, затаив дыхание. Он видит не столько технику, сколько страсть, превращённую в мастерство. И его охватывает смесь восторга и острой, сладкой боли: «Он такой… совершенный. И он здесь, со мной. Неужели я смогу быть таким же».
— Блин, — говорит Ярик, поражённый. — Ты реально крутой. А почему тогда… ну, Дуб?
— Потому что все начинают с Древних дубов, — улыбается Саша. — Или поющих Тучек. Чтобы дойти до Призрака Оперы, нужно сначала не сломаться, стоя на сцене в костюме овоща.
Внутри Ярика снова словно происходит целый монолог: «Он всё знает. Он реально понимает! И он не презирает меня за мою неумелость. Он как будто… видит меня. Настоящего. Просто голова кругом».
Когда время уже приближается к полуночи, свет в комнате внезапно искрит и пропадает, оставляя обоих в кромешной темноте, нарушаемой только фонарными отблесками с улицы.
— Да блядская проводка, ну почему именно сейчас! — Саша с трагическим стоном ставит кружку на столик и, подсвечивая себе экраном телефона, лезет в выдвигающийся ящик стола.
Ярик лишь смеётся, расслабляясь ещё сильнее, слыша от того привычные крепкие выражения, в очередной раз доказывающие, что они гораздо ближе друг другу, чем может показаться. Хотя он всё ещё не исключает, что в нём говорит выпитое шампанское. Саша тем временем возвращается, держа в руках несколько толстых свечей и зажигалку.
— С этим домом приходится быть готовым ко всему, — поясняет он, размещая те на листах бумаги на столике и зажигая одну за другой. — Прости, Яр.
— Да нормально, — тихо отвечает Ярик, осознавая, что для него это совсем не катастрофа, а, скорее, подарок. Тьма скрывает его взгляд, полный обожания, и их разницу в возрасте, оставляя лишь двух людей, наполненных одинаковой страстью. — Будто в театре перед началом спектакля.
С улицы внезапно доносится приглушённый людской хор: «…Два! Один!», после которого небо тут же пронзают вспышки десятков салютов.
— С Новым годом, Ярослав, — говорит Саша, улыбаясь.
— С новым, Александр… Спасибо, что не маньяк.
Они чокаются кружками в полумраке.
— А знаешь, что, — говорит Саша после паузы. — Давай споём что-нибудь. Дуэтом. Просто так. Чисто для себя и для этой комнаты.
Когда Саша предлагает спеть дуэт, у Ярика перехватывает дыхание. Петь с ним! В этот самый момент он отчётливо понимает, что это чувство — не просто восхищение. Это что-то большее, трепетное и пугающее.
— Знаешь «Baby, It's Cold Outside»? Синатра пел и в фильме про эльфа она была, мне кажется, очень в праздник пойдёт и как раз на два голоса? — спрашивает Саша, уже подтягивая к себе синтезатор.
— Эм, знаю, да, но не наизусть, — Ярик помнит эту песню, как и то, что она разбивается на женскую и мужскую партии, от чего смущается ещё больше.
— Да не страшно, мы ж не на концерте, сейчас загуглим, я тоже ноты не все помню. Ладно хоть эта штука от аккумулятора работает, — отвечает тот, уже листая что-то в телефоне. — Так, я буду за мужскую партию, это даже логичнее по тексту, ты же не против?
— А? О, нет, конечно, сейчас, секунду, — Ярик очухивается, принимаясь судорожно листать ссылки и открывая ту, что с построчным переводом. — Готов.
Саша пару минут прощупывает ноты и мелодию, и они начинают петь. Голос Саши — поставленный, ведущий, он даже словно специально чуть занижает его. Голос Ярика — эмоциональный, немного рваный, нервный от понимания текста и того, что он старается попасть в женскую тональность, но всё же вливающийся в гармонию. Он вкладывает в этот дуэт всю свою новорождённую нежность, и его голос на миг становится чище и пронзительнее от этого чувства. Они не попадают в ноты идеально, но попадают — в самую суть момента.
Стоит дуэту замолкнуть, как свет включается вновь, а гирлянда на стене опять мигает своими огоньками. Однако волшебство последних минут никуда не уходит, а напротив словно материализуется. Ярик смотрит на Сашу совершенно другими глазами — не как на странного парня из магазина, а как на того, кто прошёл уже два километра по той дороге, на которую он только планирует ступить.
Они снова продолжают болтать обо всём и ни о чём практически до самого рассвета, допивая ту самую бутылку. Пока телефон Ярика не начинает разрываться сотней входящих сообщений с вопросами, жив ли он, и требованиями немедленно вернуться домой и не доводить мать до инфаркта. Саша берёт с тумбочки одну из афиш его детского спектакля и долго что-то пишет на обороте. Ярика уже подмывает заглянуть через его плечо, но тот наконец отдаёт исписанный лист в его руки. Ярик берёт её так бережно, как будто это драгоценная реликвия. Прикосновение их пальцев — словно ещё один маленький удар тока. И, чтобы не думать об этом, он начинает читать текст.
«Ярик. Мои контакты. Если серьёзно хочешь заниматься — приходи после 3-го. Покажу упражнения, дам контакты своего педагога по вокалу. И… за «Дуб» не переживай. Из них иногда вырастает целая роща, которая может захватить всю сцену. С Новым годом».
Он чувствует, как от этих слов буквально влажнеют глаза и тут же разворачивается к двери, пробурчав сухое спасибо. Он быстро стирает накатившие внезапно слёзы, пока добирается до своих вещей у входной двери. Но пальцы всё ещё крепко сжимают ту самую афишу. Сложив в четыре раза, он аккуратно убирает её в карман, проверяя, чтобы края не сильно замялись, и, обувшись, оборачивается на Сашу. Тот стоит, снова оперевшись на стену, в своём красном свитере, с растрёпанными волосами, и с мягкой улыбкой смотрит на него. В этот момент Ярику кажется, что этот образ он точно унесёт с собой вместе с афишей.
— Ну, я пошёл?
— Иди. Спасибо за компанию. Ты напомнил мне, что я на самом деле не зря всё это начал. Буду рад когда-нибудь поработать вместе с тобой, — Саша внезапно подходит ближе и обнимает его поверх надетого бомбера, несколько секунд просто держа в крепких объятиях. Сердце Ярика за этот момент успевает несколько раз остановиться и пойти заново, и он очень рад, что сквозь слои верхней одежды этого не слышно.
— Э-э-это тебе спасибо. Что приютил, и вообще! — Ярик ожидаемо теряется и, кинув ещё одно «спасибо», буквально вылетает из квартиры.
На улице, на холодном воздухе его, как обухом по голове, накрывает осознанием: он влюбился. Не в абстрактную мечту, а в живого, сложного, ироничного и доброго человека, который появился в самую тёмную ночь его года. Это чувство горько-сладкое: оно дарит невероятный восторг и тут же напоминает о пропасти между ними: пол, возраст, опыт, статус. Но… Он снова достаёт бережно сложенную афишу и разворачивает её, перечитывая слова, выведенные аккуратным почерком. Он вспоминает улыбку Саши и то, как им было комфортно петь вдвоём. Щёки заливает румянцем и, не давая себе передумать, Ярик достаёт из кармана телефон, вбивая в него цифры с афиши, и отправляет сообщение: «Это был лучший Новый год в моей жизни. Спасибо тебе за всё. До встречи. Ярик».
Добираясь домой, он понимает, что его новая тайная мечта — не просто петь. А петь так, чтобы Саша им гордился. Чтобы однажды стать для него не просто «тем парнем из магазина», а... коллегой? Другом? Кем-то бо́льшим? Эта мысль одновременно пугает и дарит невероятную энергию. Энергию, которую он уже без раздумий направит на осуществление своей мечты. В конце концов, теперь точно есть хотя бы один человек, который в него верит, и, если это Саша — Ярику этого достаточно.