Work Text:
Нетипичная тишина упала на лабиринт длинных, запутанных коридоров древнего замка. Портреты молчали, призраки не просачивались сквозь стены и не пугали своим неожиданным появлением немногочисленных первокурсников. Гостиные факультетов стояли безмолвные и пустынные, с редким шевелением учеников, не уехавших домой на каникулы.
Хогвартс готовился к Рождеству.
Учителя зачаровали потолок в Большом зале: с затянутого серыми облаками неба падали крупные хлопья снега, медленно вальсировали в воздухе и исчезали, совсем чуть-чуть не долетая до голов студентов. В углу стояла огромная ель, своей верхушкой уходя в такую высь, что приходилось задирать голову, чтобы увидеть яркую звезду на самом кончике. Тёмные пушистые ветви сверкали от волшебных, двигающихся ёлочных игрушек: птицы и ангелы перелетали с ветки на ветку, животные издавали тонкие пищащие звуки, а золотые колокольчики переливались мелодичным звоном. Каждый закуток замка наполнился ароматом смолы, корицы и имбирного печенья, создавая атмосферу праздника, похожую на ту, что была в детстве дома, когда сердца наполняла другая, детская магия веры в чудеса.
Чан слишком взрослый, чтобы верить в чудо. Седьмое Рождество подряд он проводит в стенах школы, отказываясь аппарировать домой на каникулы — путешествие в Австралию слишком дорогое удовольствие. К тому же Чан успел отвыкнуть от солнца и пальм посреди зимы, предпочитая провести вечер у камина в гостиной Гриффиндора, кутаясь в рождественский свитер с оленями и попивая горячий шоколад. В одиночестве.
Сегодня Сочельник, и большая часть учеников ещё вчера уехала на экспрессе в Сеул, отчего школа кому-то казалась безжизненной, но Чан наслаждался этим островком спокойствия и тишины.
Нет ничего плохого в желании побыть одному, и к девятнадцати годам Чан отпустил навязанную потребность находиться в обществе, с удовольствием проводя время наедине с собой. Будучи капитаном команды по квиддичу и старостой Гриффиндора, он постоянно находился в центре внимания, что выкачивало из него жизненные силы, словно маленький дементор.
Чан пользуется возможностью, спускаясь после обеда на занесённое снегом поле для квиддича. Конечно, это нельзя назвать полноценной тренировкой, но ему нравится летать. Полёты на метле успокаивают, а свистящий в ушах ветер прочищает голову от навязчивых мыслей, коих у гриффиндорца слишком много.
Седьмой курс. Чан учится на последнем курсе, и через полгода его ждёт Ж.А.Б.А., а дальше — выход во взрослую жизнь. Время, кажется, бежит слишком быстро, и вот одиннадцатилетний мальчик, испуганно ступивший когда-то в «Хогвартс-экспресс», превратился в мужчину, которого пугали мысли о будущем.
Выбраться на улицу оказалось правильным решением. Как только Чан оказывается на метле, нет ничего, кроме него и бескрайнего простора неба, забирающего все тревоги и переживания. Он замирает на высоте десятиэтажного дома, полной грудью вдыхая холодный воздух и, раскинув руки в стороны, утопает в минутах полной свободы.
Полетав около получаса, гриффиндорец спускается к школе, останавливаясь прямо возле главного входа. Спрыгнув на землю, Чан закидывает метлу на плечо и входит в замок, сразу ощущая тепло, коснувшееся его тела. Мелкие снежинки быстро тают, и пока они не успели намочить волосы и форму, Чан стряхивает их. Он мотает головой, ощущая, как капли воды разлетаются в разные стороны.
— Эй, глупая шавка! Что ты творишь?!
Рядом раздаётся громкий возмущённый крик, и Чан поднимает голову, встречаясь взглядом с разгневанным Минхо. Слизеринец злобно сверкает своими большими тёмными глазами со слишком мягким, даже кошачьим разрезом, что никак не вяжется с его холодной и отстранённой личностью.
— Шавка? Слизеринских змей не учат держать яд за зубами? — скинув метлу с плеча, Чан поворачивается, оказываясь лицом к лицу с Минхо.
— Нас учат им правильно пользоваться. А вот гриффиндорцы, видимо, не посещают занятия по чарам, раз сушат шкуру варварским магловским способом, а не с помощью бытовой магии, которую знает каждый первокурсник.
Чан морщится. Конечно, он знает базовые чары, просто под рукой нет палочки. После неудачного случая с Джисоном, когда во время тренировки тот свалился с метлы, сломал свою волшебную палочку, да ещё и вогнал острый конец себе под ребро, команда в целях безопасности оставляла их в раздевалке.
Но Минхо не может этого знать. Слизеринец на дух не переносит квиддич, а метлу первый и последний раз держал в руке на первом курсе. Однако это не делает змеюку менее мерзкой и невоспитанной.
— Лучше бы учили манерам — как уважительно общаться со старшими!
Брови Минхо удивлённо подлетают вверх. На мгновение Чан выбил его из равновесия неожиданным высказыванием, но маска высокомерия быстро возвращается на лицо слизеринца.
— Уважительно? Хочешь, чтобы я обращался к тебе «хён»? Ха-ха! Не смеши меня, Бан Чан! Ты не сделал ничего, чтобы добиться моего уважения, и будь ты хоть последним человеком во всей магической Корее, кто старше меня, я никогда не назову тебя «хёном»!
И так всегда. Их стычки случались регулярно, иногда доходило до полноценных дуэлей, но обычно всё заканчивалось словесными перепалками. Если спросить Чана, с чего всё началось, он не сможет дать внятного ответа. Кто-то кого-то толкнул, кто-то сказал что-то обидное — и понеслась. Отношения Гриффиндора и Слизерина с момента основания оставались напряжёнными, и любой мелкой искры достаточно, чтобы разразился пожар. Этот конфликт бушует уже год или два, из-за чего обстановка между двумя факультетами накалилась до предела.
А как иначе? Минхо младше Чана на год, но язык у него острый, а взгляд — замораживающий. Будучи слизеринцем, он отлично умеет подбирать слова, которые, словно занозы от древка метлы, болезненно проникают под кожу ладоней — да так глубоко, что просто так не вытащить. Первое время Чан, как староста Гриффиндора, предпринимал попытки сгладить острые углы, но в итоге сам напоролся на один из них и стал частью нескончаемого хаоса.
Гриффиндорец шумно втягивает воздух через нос, подбирая слова, которые либо остановят перепалку, либо разовьют её дальше — с непредсказуемостью Минхо просчитать несколько шагов вперёд невозможно. Но Чан не успевает открыть рот, как чувствует покалывание магии на кончиках пальцев: что-то тёплое, похожее на прикосновение холодных рук к горячей кружке чая. Кажется, Минхо чувствует то же самое.
Раздаётся тихий, едва уловимый звон, будто где-то далеко ударили в гонг, и шум эхом прокатился по каменным стенам замка, подбираясь к двум парням остаточной волной. Мягкое свечение загорается над ними, и Чан с Минхо синхронно поднимают головы вверх, замирая под расцветающей ветвью омелы, перевязанной красной праздничной лентой. От зелёных листочков исходил слабый, пульсирующий свет, что означало только одно…
— О, да вы шутите?!
Впервые Чан был солидарен с недовольным ворчанием Минхо. Поцелуй. Древняя магия омелы выбрала их для поцелуя.
Слизеринец недовольно пыхтит, разворачиваясь на каблуках и делая два шага вперёд, пока резко не останавливается на месте, словно неведомая сила не даёт пройти дальше. Выставив руку, Минхо упирается в невидимый барьер. Прощупав его, он шипит под нос и с силой стучит по воздуху: невидимая стена колышется, и Чан видит лёгкое искажение, как рябь на воде от сильного порыва ветра. Отступив в сторону, гриффиндорец тоже касается чего-то гладкого и прохладного, но очень крепкого.
Минхо стучит ещё несколько раз в разных местах, давит плечом и даже пинает носком ботинка, но никакого результата грубая сила не приносит. Вздохнув, слизеринец тянется в карман за волшебной палочкой. Конечно же, всё бесполезно. Первое же заклинание барьер с лёгкостью поглощает, не оставляя после даже маленького зазора, с помощью которого можно было бы вырваться.
Оставив попытки, Минхо прячет палочку, снова поворачиваясь к Чану.
— Никогда в жизни, слышишь?! — он тычет пальцем в сторону гриффиндорца, а затем поднимает его к кусту омелы. — Я никогда не назову его хёном, а ты предлагаешь мне целовать эту гриффиндорскую шавку? О нет! Нет-нет-нет! Мы не возлюбленные и даже не друзья, слышишь? Иди найди каких-нибудь сопливых пуффендуйцев для своей магии, а меня оставь в покое!
Чан удивлённо наблюдает за яростной тирадой Минхо, чьё лицо порозовело от гнева, а из ушей, казалось, вот-вот повалит пар. Он знал, что слизеринец не испытывает к нему тёплых чувств, и даже отвечал взаимностью на эту неприязнь, но не думал, что ненависть доходит до столь критической точки. Но, к сожалению, им не выбраться из западни омелы без поцелуя.
— А ты что молчишь? Тайком наслаждаешься моим унижением или вся знаменитая гриффиндорская отвага лишь глупый фарс? — Минхо снова переключается на Чана, и тот вздрагивает от неожиданности.
— А что тут скажешь? Я тоже не горю желанием целовать мерзкого слизеринца и травиться змеиным ядом! Да лучше поцеловать Хагрида, чем тебя!
Минхо ждал этих слов, но, видимо, оказался не готов. Он отступает назад, а весь запал спадает с его лица.
Вдруг звон стал сильнее, а сияние омелы — ярче. Невидимые волны магии запульсировали, прибегая от барьера к центру. Обжигающие, они, как порывы раскалённого ветра, толкают Чана и Минхо навстречу друг другу, а сила их столь велика, что парни невольно делают шаги вперёд, пока не оказываются на расстоянии вытянутой руки.
Куст омелы покрылся ослепительным магическим светом, как при заклинании Люмос Максима, а затем рассыпался мелкими искрами, оставляя после себя одинокую красную ленту. Узел распутывается, и лента разворачивается во всю длину, опускаясь вниз и касаясь бархатистыми концами запястий Чана и Минхо. Будто змея, она туго закручивается вокруг их рук и натягивается, а затем тоже растворяется, оставляя после себя лишь остаточное чувство давления на коже и небольшую метку в виде зелёного кустика омелы.
Всё резко прекращается, оставляя ошарашенных и растрёпанных Чана и Минхо стоять в тихом, пустом коридоре. Молчание затягивается, и гриффиндорец отступает первым, возвращая приличную дистанцию между ними.
— Всё закончилось? — Минхо крутит головой по сторонам, будто ожидает подвоха в любой момент. — Омела просто отпустила нас?
Рука Чана касается запястья, вокруг которого ранее обвилась лента. Оно казалось теплее остального тела и немного щипало. В мире маглов поцелуй под омелой считался милым и романтическим жестом, который совершают возлюбленные, но если двоих не связывают чувства, то они могут свободно выйти из-под кустика и разойтись в разные стороны. Но в мире волшебников всё обладает магическими свойствами, даже столь обычные вещи иногда скрывают в себе сильную магию. Не верится, что нечто столь древнее, как омела, могла услышать Минхо и отпустить их.
— Ладно, надеюсь, я не увижу больше твою гриффиндорскую рожу до конца каникул!
Минхо в очередной раз резко разворачивается, продолжая путь туда, куда он шёл до того, как Чан и омела прервали его, но не успевает сделать и пяти шагов, как натыкается на что-то и падает на задницу.
— О, Салазар, что ещё?!
Чан неторопливо подходит к сидящему на полу слизеринцу и тянет руку вперёд, но ничего не чувствует.
— Слизеринская грация подвела, и ты запнулся о собственную ногу? — он замечает, как уши Минхо розовеют, но никак не комментирует это.
Подскочив на ноги, Минхо отряхивает ладонью штаны сзади и недовольно сверкает глазами в сторону гриффиндорца — да так жутко, что, обладай он невербальной магией, точно прожёг бы в голове Чана дырку.
— Я не какой-то беспомощный пуффендуец, что не может держать своё тело в вертикальном положении! Там точно что-то было!
Минхо снова делает несколько шагов, выставив руки вперёд. Неожиданно те слегка прогибаются, словно упираются во что-то твёрдое. Он давит, пытаясь протолкнуть то, что ему мешает, но ничего не получается.
Недовольно покачав головой, потому что этот затянувшийся цирк стал действовать на нервы, Чан разворачивается, собираясь уйти.
— Мне надоели твои игры, Минхо! Я и так потратил слишком много времени впустую!
Но гриффиндорец не успевает сделать и шага, как что-то твёрдое, гладкое и прохладное прилетает ему по лицу. Слышится хруст хрящей, и укол боли пронзает район носа. Что-то горячее и вязкое стекает по губам и подбородку, капая на форму.
— Твою мать, мой нос! — кричит Чан, прижимая ладони к лицу, чтобы остановить кровь. Она сочится сквозь пальцы, капли летят вниз и разбиваются о каменный пол. — Что ты, слизеринская змеюка, сделал?!
— Ничего не делал, придурок! Я же говорил, что тут что-то есть, но гриффиндорцы отличаются отвагой, а не мозгами!
Сквозь писк в ушах Чан слышит шуршащие шаги Минхо, ощущая, как в его личное пространство проникает кто-то посторонний. Сквозь плотную ткань формы он чувствует чужие ладони, которые касаются его плеч и разворачивают. Сквозь пелену набежавших слёз Чан видит размытую фигуру слизеринца. Его щеки касаются холодные пальцы, удивительно нежно приподнимая лицо.
— Убери руки, дай я посмотрю!
Чан протестующе качает головой.
— Нет! Лучше обратиться в медпункт, чем получить помощь от тебя.
Он не видит, как Минхо закатывает глаза.
— Пока ты дойдёшь до лазарета, зальёшь весь замок своей гриффиндорской кровью. Пожалей других, вдруг они от тебя заразятся слабоумием?
Слизеринец действует настойчивей, отнимая руки от лица Чана. Кончик волшебной палочки направлен прямо на него, и внутри Чана на мгновение всё замирает от страха: он ожидает подвоха от Минхо, который мог напасть на раненого и безоружного и даже глазом не моргнуть. Но Минхо лишь шепчет исцеляющее заклинание, и с хрустом нос Чана встаёт на место. Придирчиво слизеринец осматривает свою работу и удовлетворённо кивает сам себе.
— И «Костирост» не понадобился!
Сморгнув слёзы, Чан замечает, как близко к нему оказался Минхо. На расстоянии в несколько сантиметров можно разглядеть черты слизеринца внимательнее, и он подмечает, насколько тот красивый. Конечно, даже гриффиндорки восхищались внешностью Ли Минхо, который лишь чуть-чуть не дотягивал до титула «слизеринского принца» (который перетянул на себя Хван Хёнджин), но всегда гулял где-то рядом. Большие кошачьи глаза вблизи казались ещё больше, обрамлённые длинными пушистыми ресницами. Розовые губы напоминали по форме маленькое сердце, а на кончике острого носа красовалась милая родинка, которую Чан раньше никогда не замечал.
Их взгляды пересекаются. Гриффиндорец чувствует, как уши запекло от нахлынувшего смущения, а живот подскочил к горлу, а затем резко упал вниз, будто он прямо сейчас исполняет трюки на метле.
Они отскакивают друг от друга, неловко переступая на месте. Чан касается пальцами переносицы и прощупывает её, проверяя заживление. Боли нет. Кости стоят правильно. Минхо отлично срастил ему перелом и даже не наколдовал бородавок.
— Кхм… спасибо…
— Ага.
Минхо смотрит в сторону, но по ярко-красным ушам, горящим на фоне тёмных волос, Чан делает вывод, что тот тоже смущён столь интимным моментом.
— Что же… думаю, нам нужно понять, что это за невидимая штука.
В ответ он получает короткий кивок от Минхо. Они оказались в одной тонущей лодке, поэтому следует объединиться, чтобы быстрее разобраться с проблемой и поскорее избавиться от общества друг друга. Медленно они начинают отходить друг от друга, выставив руки назад, пока не натыкаются на знакомую прохладную и гладкую стену. Она вибрирует под их прикосновениями. Также неторопливо они движутся вдоль стены, описывая небольшой круг диаметром около двух метров. Со стороны это может показаться странным, и Чан очень рад, что в коридоре никого, кроме них, нет.
Однако выводы их эксперимента оказались неутешительными. Они были заперты в плотный пузырь, который не позволял им отойти друг от друга дальше чем на два метра. По структуре он напоминал тот же, что создавала ранее омела, а значит, она не отпустила их. К тому же эти метки на руке…
— Видимо, нас прокляли, — резюмирует Чан, пока лицо Минхо испуганно вытягивается.
— Прокляли? И теперь я до конца жизни не смогу отойти от гриффиндорской шавки дальше чем на два метра?!
— Эй, хватит обзываться! Мне тоже претит сама мысль провести рядом с тобой всю жизнь, но давай не впадать в панику раньше времени. У любого проклятия есть способ снять его!
Минхо скептически поднимает бровь.
— О, и как же снять проклятие омелы, кроме как поцеловаться под ней? Есть идеи?
Честно, идей у Чана не было. Минхо прав: снять такое древнее проклятие, кроме как выполнить условия, — невозможно. Но он не готов так просто сдаться, не зря же Шляпа определила его на Гриффиндор.
— Нам стоит заглянуть в библиотеку. Если где-то и есть информация, то только там.
У слизеринца, к счастью, не нашлось возражений. Несмотря на возраст рождественской магии, омела очень популярна и распространена как среди маглов, так и среди волшебников. Это не табуированная и не запретная тема, так что легко можно будет найти её в общей секции библиотеки. Но сначала…
— Хорошо, тогда отправляемся! — Минхо прошёл мимо Чана, двигаясь в сторону лестницы, ведущей на третий этаж, когда Чан поймал его за запястье.
— Сначала зайдём в раздевалку Гриффиндора, мне нужно снять форму, — он ведёт плечом, чувствуя неприятные холод и влагу, прилипшие к коже.
Минхо придирчиво осматривает Чана с головы до ног, замечая наконец-то прилипшую к телу мокрую одежду, испачканную кровью.
— Общение с маглорождёнными не идёт на пользу никому, — проворчав недовольства под нос, Минхо вытаскивает палочку и шепчет чары, очищая лицо и форму гриффиндорца, а затем тёплым потоком воздуха сушит её. — Готово, а теперь пойдём!
Чан снова сжимает запястье Минхо.
— Нет, моя палочка осталась в ящике в раздевалке, — он съёживается под испепеляющим взглядом слизеринца.
— Сколько же с вами, гриффиндорцами, проблем!
Перехватив руку Чана, Минхо тащит его в сторону коридора, ведущего в раздевалки команд по квиддичу. Чан долгим взглядом сверлит их соединённые руки, не решаясь выпутаться из хватки чужих пальцев. Мало ли, он снова влетит в этот невидимый барьер? Одного сломанного носа ему достаточно.
У двери в раздевалку Минхо, видимо, замечает, что он всё ещё держит Чана, и быстро отпускает его, отпрыгивая в сторону. Между ними снова повисает неловкое, но очень плотное напряжение, которое можно потрогать руками.
— Скорее забирай свою грёбаную палочку и пошли!
Они заходят внутрь, протискиваясь вдоль шкафчиков и низких скамеек. Чан ставит метлу в угол — всё равно с Минхо «на привязи» не получится унести её в башню Гриффиндора — и открывает свой ящик. На полке аккуратно лежит сложенная одежда, а сверху — волшебная палочка. Взяв её в руки и покрутив между пальцев, Чан задумывается на пару мгновений, после чего откладывает палочку в сторону и стягивает с себя верх формы.
— Мерлинова борода, что ты творишь?! Я же высушил твою одежду! — верещит Минхо, закрывая лицо ладонями и резко отворачиваясь.
— Будет странно, если я буду ходить весь день в форме, — Чан бросает быстрый взгляд на спину Минхо, снимая узкие штаны. — Тебе настолько противен квиддич?
Слизеринец переступает с ноги на ногу, обнимая себя руками; линия плеч напряглась.
— Не противен, а неинтересен. Что прикольного — летать на метле и уворачиваться от летящих с сумасшедшей скоростью мячей?
— Ну… это весело? — задумчиво мычит Чан, натягивая красно-золотой свитер. — И полезно для здоровья!
— Что мешает заниматься чем-то полезным на земле? Обязательно для этого парить на высоте в несколько десятков метров?
Застегнув ширинку, Чан поднимает взгляд на фигуру Минхо, которая, казалось, уменьшилась в два раза. Он не видел выражения его лица, но по голосу мог догадаться, что тот нервно кусает губы. Пугающее осознание бьёт по гриффиндорцу, и он делает неуверенный шаг к слизеринцу.
— Ты боишься высоты?
Когда Минхо поворачивается, его глаза горят яростью и стыдом.
— И если да, то что? Новый повод задеть меня?!
Чан не решается коснуться слизеринца, опасаясь получить проклятие в лоб, но качает головой, устанавливая зрительный контакт.
— Нет. Бояться чего-то — нормально. У каждого человека есть страхи, но это не делает нас слабыми, а скорее… живыми?
— И чего боится отважная гриффиндорская звезда?
Чан колеблется мгновение, взвешивая желание поделиться назойливыми мыслями с недругом или оставить их настырно жужжать в голове.
— Будущего, наверное. Осталось несколько месяцев, и моя привычная стабильная жизнь изменится навсегда. Но что будет дальше? У меня нет планов или мечты, я плыл по течению, пока не оказался на перепутье, где от выбора зависит слишком много. А если я ошибусь? Пойду не по тому пути? Это и пугает меня.
— Жизнь состоит из ошибок, их невозможно избежать. Конечно, когда ты — золотой гриффиндорский мальчик, легко получающий всё и вся, трудности взрослой жизни могут пугать. Тебе кажется, что нет права делать что-то неправильно, ведь тогда другие наругают или отчитают, но мир не остановится. Ошибёшься один раз с дорогой — развернёшься и пойдёшь в другую сторону. Нет правильного пути, нет карты или компаса, поэтому придётся прокладывать его самостоятельно, возможно, пару раз падая в канаву или блуждая в трёх соснах. Думай об этом как о длинном и запутанном путешествии, а не о чём-то непоправимом.
Чан моргает, удивлённый столь глубокими размышлениями Минхо о жизни.
Необычно говорить со слизеринцем о чём-то личном и с какой-то стороны даже интимном, но шум в голове затихает, даруя наконец-то долгожданный покой и тишину. Не зря говорят: после того как выговоришься, становится легче.
— Спасибо, Минхо.
— Кхм… не за что, — на лицо Минхо снова налезает холодная и отстранённая маска. — Раз ты закончил изливать душу и меня нарядил, то пойдём уже в библиотеку?
Схватив палочку, они вышли из раздевалок, перебежками добираясь до библиотеки. Приходилось держаться рядом и выглядывать из-за угла, чтобы убедиться, что дорога чиста, ведь сложно будет объяснить, что они делают вместе. Однако Чану и Минхо повезло: во время каникул коридоры были тихими и безлюдными.
В библиотеке, к счастью, кроме библиотекаря тоже никого не наблюдалось. Мадам Пинс строго взглянула на них из-за стёкол очков, но отметила визит в карточке и проводила взглядом до самого тёмного угла.
Распределившись на расстоянии вытянутой руки, они вместе просматривали стеллаж с книгами, собирая мало-мальски подходящие фолианты. Набралось не так много, как ожидал Чан, но должно было хватить, чтобы найти нужное. Как же он ошибался.
Оказывается, чем известнее проклятие, тем меньше о нём написано — словно и без записей всем известно, как его снимать. Чан нашёл несколько задокументированных историй, похожих на их случай, и в каждой ответ один: поцелуй. Они должны поцеловаться. Так просто и одновременно невыполнимо.
В книгах, которые читал Минхо, записи оказались схожими, иногда написанными точь-в-точь, будто под копирку. С обречённым вздохом слизеринец откладывал книгу и брал следующую в надежде, что там будет написано: «сжечь омелу голышом под полной луной, и тогда проклятие спадёт».
Но время шло. Книги заканчивались. Новых зацепок не появлялось. Стрелки часов пробили семь вечера, когда Чан отложил последний бесполезный фолиант в сторону. Ни-че-го. Видимо, выбора у них нет.
— Может, нам уже поцеловаться?
Гриффиндорец вскидывает голову, встречаясь с уставшим взглядом Минхо. Кажется, тот смирился с положением дел и готов на всё, лишь бы поскорее отвязаться от Чана, который, как репейник, прицепился к шерсти бродячих собак.
— Ты уверен?
— Конечно нет. А что ещё остаётся? — отвернувшись к окну, Минхо рассматривает их отражения в стёклах высоких окон. — Сделаем это, освободимся от проклятия и дружно пойдём полоскать рот с хлоркой.
Чан морщится. Вряд ли это будет настолько плохо, что кого-то из них стошнит от отвращения, но он согласен со слизеринцем — быстрее начнут, быстрее закончат.
Поднявшись, Чан обходит разделяющий их стол и встаёт рядом с Минхо. Необычная дрожь пробегает по спине вдоль позвоночника, оседая в животе иррационально приятным теплом. Слизеринец смотрит пару секунд на него снизу вверх, после чего тоже встаёт, оказываясь на одном уровне.
Пыльный воздух в библиотеке оказался густым и липким, забивающим нос и лёгкие. Дыхание Минхо касается губ Чана, и гриффиндорец вздрагивает, прикрывая глаза и быстро прижимаясь к розовым губам слизеринца. Касание лёгкое, едва уловимое. Сложно назвать это полноценным поцелуем, но даже от него всё внутри затрепетало.
Он отодвигается так же быстро, как и приблизился, рассматривая порозовевшее лицо Минхо, который поджимает губы, облизывая их кончиком языка, отчего Чана бросило в жар.
— Получилось?
— Не знаю.
Они синхронно делают шаги назад. Один. Второй. Третий. Кажется, расстояние увеличивается, но тут неожиданно спина ударяется в невидимый барьер, оставляя их в двух метрах друг от друга.
Провал.
Минхо отодвигает ближайший стул и грузно падает на него, устало положив голову на столешницу. И снова Чан солидарен с ним.
— Почему не сработало?! Везде писали про этот дурацкий поцелуй!
— Я не знаю, — честно отвечает Чан, присаживаясь рядом и пододвигая к себе ближайшую книгу. — Мы что-то упускаем.
— О, Салазар, я на всю жизнь прикован к гриффиндорцу! — убивается Минхо, закрывая лицо ладонями. — Мне придётся бросить школу через полгода? А как мы будем ходить на занятия? Или в уборную? Чёртово проклятие!
Помедлив, Чан кладёт ладонь на плечо слизеринца, надеясь этим простым жестом утешить Минхо. Тот вздрагивает, но не сбрасывает руку.
— Времени уже много, нам нужно сделать перерыв. Пойдём на ужин.
— Ни за что! Я ни за что не спущусь с тобой в Большой зал! Все будут пялиться на нас! А за чей стол мы сядем, а? Я точно не сунусь в логово львов, даже не надейся!
Чан представляет, как садится за стол Слизерина, привлекая всеобщее внимание и змеиное шипение, а может, даже несколько проклятий вдобавок к тому, что у него уже есть. Холодок пробежал по коже, и он отмёл мысль об ужине в Большом зале.
— Тогда давай перекусим здесь? — гриффиндорец прикладывает палец к губам, а после негромко шепчет:
— Кле!
Раздаётся хлопок, и рядом с ними появляется домовой эльф в застиранной сорочке и с большими ушами.
— Добрый вечер, господин Чан. Что прикажете Кле?
— Принеси нам чего-нибудь перекусить с кухни, только незаметно, хорошо?
— Как прикажете! — эльф растворяется в воздухе, но так же быстро возвращается с подносом в руках, на котором лежат горячие булочки с красной фасолью и два стакана тыквенного сока.
Гриффиндорец забирает у эльфа поднос и ставит на стол.
— Давай, Минхо, нам нужно перекусить, а потом продолжим поиски.
Он делает большой укус булочки, пока Минхо подцепляет одну пальцами и недоверчиво обнюхивает, прежде чем откусить.
— Господин Чан, простите Кле за любопытство, но что вы ищете? — Кле смущённо теребит край наволочки, заглядывая большими глазами на Чана.
— Нас прокляла омела, — терпеливо объясняет Чан, запивая булочку соком. — Мы ищем способ снять проклятие.
— Но единственный способ это сделать — поцелуй.
— Мы уже пробовали, — холодным тоном вставляет свои пять копеек Минхо. — Не работают ваши поцелуи.
— Молодые волшебники целовались под омелой?
Пауза. Долгая и давящая. Минхо первым нарушает тишину, хлопая себя ладонью по лбу, и тихо смеётся. Конечно, как они могли забыть о столь важной детали? Их предыдущий поцелуй не сработал, потому что рядом не было главной виновницы — веточки омелы.
— Нам нужно найти омелу? Но как? Она появляется сама, когда захочет.
— Возможно, вам поможет Выручай-комната? — неуверенно спрашивает Кле, склоняя большую голову набок.
А это отличный вариант. В Выручай-комнате есть всё, что нужно. Сейчас они как никогда нуждаются в омеле, и где её искать, как не там?
— Спасибо, Кле, ты очень помог нам! — Чан мягко улыбается, поглаживая эльфа по голове.
— Кле рад быть полезным молодым волшебникам!
Поклонившись, он щёлкает пальцами и исчезает, прихватив с собой подносы с посудой.
Оставшись наедине, Чан поворачивает голову к Минхо, широко улыбаясь ему.
— Я же говорил, что мы найдём решение!
— Да-да, спасибо домовому эльфу, — бурчит Минхо, но выглядит довольным.
Они покидают библиотеку, поднимаясь на восьмой этаж. Остановившись возле пустой стены, они оба прикрывают глаза, представляя то, что им очень нужно. Вместе они трижды проходят мимо стены, где появляется причудливая деревянная дверь. Толкнув её, Чан с Минхо оказываются в небольшой, но уютной гостиной в нейтральных тонах, украшенной к Рождеству: в углу стоит наряженная ель, в камине потрескивают дрова, а зелёный венок висит на двери за спинами двух волшебников.
В гостиной было всё, кроме омелы.
— Кажется, здесь ничего нет, — неутешительно подытоживает Минхо.
Нет-нет-нет. Этого не может быть! Чан начинает судорожно думать, торопливо меряя шагами комнату настолько, насколько позволяет барьер проклятия. Должен быть выход. Какой-то способ, чтобы призвать омелу. Нужно дать ей то, что она хочет. Но как поцеловаться, когда омела не цветёт?
Гриффиндорец останавливается. Что, если омеле нужен не столько поцелуй, сколько демонстрация чувств?
— Минхо, послушай меня, — Чан подходит вплотную к слизеринцу и берёт его холодные руки в свои. — Ты не мерзкий слизеринец, а очень даже милый и симпатичный, и… если бы я выбирал между тобой и Хагридом, я бы не раздумывая выбрал тебя! Я хочу тебя поцеловать!
— Что ты… — уши Минхо снова мило загораются. Он пытается сбежать, отступая назад, но Чан крепко держит его ладони. — Ты с ума сошёл?!
— Нет, скажи это! Что ты думаешь на самом деле?!
Он смотрит с надеждой, цепляясь за каждую эмоцию на красивом лице Минхо, который неловко опускает голову, прикусывая нижнюю губу зубами.
— Ты не шавка… и я… на самом деле, я давно хочу тебя поцеловать… хён.
С последним словом в груди Чана распускаются цветы, а знакомые волны магии пронизывают каждую клеточку тела. Сияние возникает над их головами, озаряя комнату ярким светом. Омела расцвела, ожидая поцелуя, полного искренних чувств.
Подняв руку, Чан кладёт ладонь на мягкую щёку Минхо, нежно поглаживая подушечкой большого пальца нижнее веко. Мир замирает, а они оба перестают дышать, когда синхронно склоняются, сливаясь в настоящем поцелуе, от которого сердце подскакивает и загнанно бьётся в горле.
Запястье запекло, а маленькая метка омелы исчезла с кожи с лёгким свечением. Красная лента обматывается вокруг ветки омелы, а после зелёный кустик исчезает, оставляя после себя белые хлопья снега, которые кружатся в воздухе и падают на макушки двух целующихся волшебников.