Work Text:
— Тяжёлый день? — спрашивает Даниил, когда Артемий, еле волоча ноги, переступает порог спальни.
Артемий даже говорить ничего не хочет — просто закатывает глаза по самые брови. Тяжёлый день у него был вчера. Он плавно перетек в тяжёлую ночь, а потом в тяжёлое утро.
Даниил откладывает в сторону ручку и бумагу — письмо наверняка важное, других у него не водится — и садится на кровать.
— Иди ко мне, — просто говорит он, и у Артемия перехватывает горло.
Он вешает куртку на спинку стула — умаялся так, что сапоги в прихожей скинул, а про нее напрочь забыл. Даниил, который вообще-то не одобряет верхней одежды в спальне, молча смотрит, как он расправляет смятые рукава.
Новый ковер мягкий, с густым длинным ворсом — Мишка даже боялась сначала по нему ходить. Артемий садится на пол и кладет голову Даниилу на колени. От него пахнет сигаретами, дорогим столичным одеколоном и выпечкой. Опять наверное булочки пекли с детьми. Спичку одного к плите подпускать опасно — с алембиком он управляется на отлично, а вот с конфорками имеет некоторые проблемы.
Или это бытовой саботаж такой.
Артемий не знает. Не хочет об этом думать. Не сейчас. Он только спрашивает:
— А дети где?
Прохладные пальцы касаются его затылка:
— Когда Синица прибежал с запиской, что ты останешься на ночь в Бойнях, я попросил Лару их забрать.
— Гонца-то хоть не обидел?
Артемий спрашивает просто так, для галочки. Даниилу хорошо известны все традиции обмена. И чем грозит их нарушение.
— Не обидел. Ушел с двумя ножичками и полным желудком.
Ага, значит всё-таки булочки.
Артемий жмурится как кот под ласковыми прикосновениями. Руки Даниила, вернее он весь, целиком — вот ради чего стоило пережить этот день. И даже саму Песчанку.
— Рассказывай, — предлагает тот.
И Артемий рассказывает. Обычно он не любит жаловаться, но именно это происходит сейчас.
— Вчера ночью пять одонгов учудили.
— Разобрали рельсы?
Артемий морщится:
— Даня, сердце мое, ну хоть ты-то не начинай. Гриф по пьяни придумал анекдот, теперь за ним весь Город повторяет. Ну сам покумекай, на кой им рельсы, чего они с ними делать будут?
— Извини.
Артемий переводит дух.
— Короче, подрались они из-за твириновой невесты. Целых пять рыл, представляешь? А дерутся они страшно, насмерть. Я весь вечер штопал.
— Должно быть, невеста красавица, — слегка отстраненно замечает Даниил.
Он не ревнует Артемия, ни к красавицам невестам, ни к кому бы то ни было ещё.
— У них другое в чести. Землю она слышит лучше, чем остальные. Хотя красавица, не без этого. Некрасивых женщин вообще не бывает.
— И кого она выбрала?
— Никого, — с мстительным удовольствием отвечает Артемий. — Они, Дань, не трофеи, чтобы их с боем выбивать, только вот некоторые хонзоhон этого не понимают.
— А ты бы за меня подрался, Тема? — Даниил заправляет выбившуюся прядь ему за ухо. Постричься бы надо, да руки не доходят.
— Со всем миром, — отвечает Артемий. В каком-то смысле он тоже хонзоhон. Зато счастливый.
— Рассказывай дальше.
— Откуда ты знаешь, что было какое-то дальше? — Артемий поднимает голову и вглядывается ему в лицо. В полумраке спальни глаза Даниила кажутся совсем темными.
Это происходит опять. Даниил всегда подозрительно много знает. О том, что только что произошло на другом конце Города, и даже о том, что произойдет.
Он уговаривает Сабурова огородить одну из лестниц в небо — одну из самых добротных и крепких, и буквально на следующий день она рушится. Он настоятельно советует Андрею проверить новую партию алкоголя из Столицы — в одной бутылке из пяти оказывается технический спирт. Страшно представить, что было бы, дойди они до прилавка. Он всегда знает, сколько свободных коек нужно в больнице и когда привезут тяжёлого пациента.
— Как думаешь, аба, может его крысиный пророк покусал, когда он по тоннелям под Театром лазил? — с серьезным лицом спрашивает однажды Спичка. — И он теперь тоже…ну…
— Тоже крыса? — предполагает Артемий. — Нет, он Столичный Змей. Сам же знаешь. Вернее, был Столичный, а теперь наш.
“Мой” — добавляет он про себя, — “Мой Столичный Змей. Никому не отдам. Никаким Властям”.
— Я имею в виду, что он теперь тоже будущее видит, — раздосадованный его непонятливостью цокает языком Спичка. — Откуда он знал, что на чердаке пол провалится?
— А тут бакалавром быть не надо. Там доски гнилые были, — спокойно парирует Артемий. На самом деле, он тоже задавал этот вопрос — и Даниил ответил примерно то же, что отвечает сейчас:
— Интуиция.
Ждать других объяснений бесполезно, и Артемий продолжает, возвращая голову к нему на колени.
— Ночью ещё один из западных тоннелей обрушился, мясники по нему скот водят.
— Я этого не видел, — слегка растерянно говорит Даниил. Рука в волосах Артемия на мгновение замирает.
— И радуйся. Не на что там смотреть.
— Кто-нибудь пострадал? — спрашивает Даниил. Артемий слышит в его голосе такое напряжение, будто в обрушении тоннеля виноват лично он.
— Люди нет. Бычка завалило. Хорошо хоть сразу насмерть, мы бы к нему не пробились чтобы… ну ты понял.
Артемию грустно. Бычок, конечно, не человек, и даже не Мунхэ, а все-таки живая душа. Жалко Артемию бычка.
— Но и это ведь не все, правда, Тем?
Артемий зло улыбается. Ещё бы все.
— Старейшина Тагар опять исполняет. Говорит, мол, все наши беды от того, что жертвы не приносим, юных дев в землю не закапываем, вот и гневается матерь Бодхо, шлёт нам беды. Я вчера на совете встал и говорю: “Вот ты достойный человек, мать Бодхо тебе наверняка обрадуется. Давай закопаю тебя, можно прямо сейчас. Век не забудем твоей жертвы. Или ты с семьей попрощаться хочешь?”
— А он что? — Артемий не видит улыбку Даниила, но чувствует ее всей кожей.
— Известно что. Затрясся весь, руки ходуном заходили. Я, говорит, и рад бы, да только стар уже. Не примет мать мою жертву, ещё пуще разгневается. Я отвечаю, не вопрос, давай внучку твою закопаем или дочь. Не хочешь? А другие почему должны?
Артемий порывисто вздыхает, обнимая колени Даниила. Пальцы перемещаются с затылка на шею и рисуют на коже какие-то узоры.
— И главное ведь — те, кто постарше его слушают. И пойдут за ним, если что. Дикий народ, дремучий, просвещать их ещё и просвещать. А я думаю — ещё раз услышу “А вот при Оюне”, к Оюну и отправлю, честное слово.
Даниилу это знакомо — когда тебя ненавидят, а ты все равно делаешь то, что должен.
— Я не вывожу, — выдыхает Артемий. — Завтра опять буду. А сегодня я немножко кончился, Дань.
— Хороший мой, — Даниил легонько тянет его за волосы, вынуждая поднять голову. — я знаю, что тебе поможет.
Артемий целует его в колено.
— Дань, прости, я ценю, но прямо сейчас не могу. Боюсь, кто-то из нас расплачется, и это буду я.
Даниил не заслуживает, чтобы его любили в таком настроении. Он заслуживает всего самого лучшего, что есть на свете.
Пальцы ложатся на его губы — осторожно, почти невесомо.
— А я и не предлагаю тебе секс. Но раздеться все же придется. До белья. И лучше посетить ванную комнату. Вытрись потом полотенцем так следует. Твоя кожа должна быть сухой.
Артемий пожимает плечами. Белье так белье. Ванная так ванная. Он все равно планировал лечь спать. Ну как лечь. Уснуть все равно не получится — голова слишком тяжёлая. Но хоть полежит немного в темноте с закрытыми глазами.
Но, кажется, у Даниила другие планы.
Под его ожидающим взглядом Артемий поднимается и идёт мыться. Горячая вода — роскошь, доступная пока что только богатым горожанам и городским врачам — немного сбивает раздражение и усталость, но сна все равно ни в одном глазу.
Ладно, зато глянет, что там придумал Даниил. Обычно Артемий находит его идеи весьма занимательными, особенно если детей дома нет. Но он сказал, что это не связано с сексом, а Даниил слов на ветер не бросает.
Когда Артемий, вытеревшись насухо, снова появляется на пороге спальни, Даниил стоит у окна и задумчиво смотрит на мерцающие фонари. Он успел снять жилет и до локтей закатать рукава белой рубашки. Несмотря на усталость, Артемий чувствует, что заинтригован.
— Ну, ойнон, что у тебя там?
Даниил молча указывает на стул, и Артемий послушно устраивается на нем. Густой ворс ковра приятно щекочет босые ноги.
— Разговаривать не будем? — пытается угадать Артемий.
Такое тоже было. А ещё один раз Даниил запретил трогать себя руками — Артемий, признаться, не сразу понял, как можно было его не трогать, и в итоге получил такой потрясающий секс, что чуть не отдал душу матери Бодхо.
— Наоборот, — Даниил роется в тумбочке и достает какой-то тубус. Артемий его не помнит, но он и не имеет обыкновения лазить по чужим вещам. — Разговоры это важная часть процесса. Но если ты хочешь, можем и помолчать.
Он отвинчивает крышку и трясет тубусом над кроватью. Артемий вытягивает шею, чтобы разглядеть предметы, упавшие на покрывало. Веревки. Несколько коротких и одна длинная.
— Ты решил меня связать? — на него накатывает веселье. — Чтобы я не побежал ломать череп старейшине Тагару?
— Мы оба прекрасно знаем, что ни одна веревка не удержит тебя, если ты решил ломать людям черепа, — без улыбки отвечает Даниил. — Но да, я собираюсь тебя связать.
— Эти точно не удержат, — с таким же серьезным лицом подтверждает Артемий и зачем-то добавляет. — У нас в мастерской такая же.
Связывать — это его ремесло, но допустим.
— Она не подходит для шибари, — Даниил перебирает веревки и выбирает ту, что поменьше. — У тебя от нее будут ожоги. А я не хочу оставлять следы на твоем теле. Сегодня не хочу.
— Для чего не подходит? — интересуется Артемий. По икрам проходится сквозняк — наверное где-то в доме открыто окно. — Вроде не латынь.
Обычно он не против, чтобы Даниил оставлял следы на его теле — хотя ему и не нужно напоминание, чей он.
— Шибари — японское искусство связывания, — Даниил дергает верёвку, проверяя на прочность и вроде остаётся доволен. — Знаешь, что забавно — раньше его использовали, чтобы обездвиживать врагов.
Артемий молчит, погружаясь в свои мысли.
Было время, когда он действительно считал Даниила, нет, бакалавра Данковского своим врагом. Равнодушным к чужому горю, заносчивым, сосредоточенном на собственной персоне и ставившем судьбу своей лаборатории выше человеческих жизней. Поговаривают, что он пытался сбежать, но патрульные поймали его у поезда и погнали обратно в Город.
— Сбежать? — удивлённо переспрашивает Даниил уже потом, много месяцев спустя когда Артемий всё-таки набирается смелости, чтобы спросить прямо. — Кто вам сказал такую глупость? Я хотел посадить на поезд Еву. Она боялась идти на станцию ночью одна, да я бы и не отпустил.
— А сейчас зачем? В смысле ну… — Артемий не понимает многих увлечений Даниила, но готов их разделять.
Вместо ответа Даниил легонько касается его плеча. Мышцы будто каменные, горячая вода с этим не сильно помогла.
— Прямо сейчас — чтобы ты мог отдохнуть, отпустить себя и ни о чем не думать. Я все сделаю. Ты ведь позволишь мне позаботиться о тебе? Как ты позаботился обо мне.
Артемий снова проваливается в воспоминания.
Даниил покидает Город с первым же поездом. Артемий провожает его на вокзал, желает удачи, игнорируя протянутую руку, заключает удивлённо выдохнувшего Даниила в медвежьи объятия, и пытается справиться с вползающим в сердце липким страхом. Все хорошо, они остановили эпидемию, Даниила должны оставить в покое.
Должны же?
Проходит месяц, затем ещё один. В декабре Артемий получает телеграмму, состоящую из одного слова: “Приеду?”
Даниил выходит из вагона с одним саквояжем в руках. Несмотря на холод, на нем неизменный кожаный плащ — и это вовсе не дань моде. Артемий с тревогой отмечает темные круги под глазами — таких не было даже в последние дни пандемии, заострившиеся черты лица, пробивающуюся у висков седину. Долго идут нужные слова, не найдя таковых просто протягивает руки — и Даниил падает в его объятья как подрубленное дерево.
— Пойдем, ойнон, — шепчет Артемий. Линии Даниила — покалеченные, поломанные, обвиваются вокруг его ладоней, умоляя починить, исправить. — Пойдем, тебя дома заждались.
Артемий берет чемодан, хотя больше всего хочет взять на руки Даниила.
И он берет — в своей спальне, за закрытой дверью. Набрасывает на плечи старый плед, притягивает к себе на колени, растирая холодные руки. Даниил держится за его рубашку и говорит, говорит, говорит. О бесконечных допросах, об арестованных счетах, о конфискованной квартире, о безуспешных попытках устроиться хотя бы лаборантом.
Артемий не спрашивает, били ли его на допросах, но седина на висках… ох, не от арестованных счетов она появилась.
Город приходит на помощь своему спасителю, предлагает ему жилье, работу и возможность выстроить заново свою жизнь.
Артемий предлагает ему семью.
— Ты мне доверяешь? — простой вопрос возвращает его в реальность.
Артемий неуловимо хмурится. Обидеться, что ли?
Он доверяет Даниилу детей и свою жизнь.
— А Жилка впадает в Горхон? — многозначительно спрашивает Артемий. Ладно, на обиженных воду возят.
— Тема, я сейчас не про это, — качает головой Даниил. — Никто ведь раньше не делал такого с тобой? Ни с этими целями, ни с какими-то другими?
— Только запирали, — соглашается Артемий. Дружинники Сабурова, схватившие его у железнодорожной насыпи, не носили с собой веревок. Просто заломили руки и так поволокли — как медведя из леса. — Ты вроде как даже был там.
Даниил пропускает шпильку мимо ушей.
— Чтобы все получилось как надо, ты должен расслабиться. Сможешь сделать это для меня?
Артемий без раздумий кивает. Для Даниила он готов на что угодно. Даже позволить себя обездвижить.
— Вытяни руки, пожалуйста.
Артемий подчиняется. Даниил дважды обматывает верёвку вокруг запястья правой, затем повторяет то же самое с левой, затягивает ее на двойной узел. Движения уверенные и спокойные, он явно делал это не один, не два и возможно даже не десять раз. Артемий не хочет знать, с кем. Он не ревнив и не тешит себя иллюзиями, что до знакомства с ним Даниил хранился под стеклянным колпаком.
— Не туго? Попробуй пошевелить запястьями.
Артемий шевелит.
— Нет.
Даниил внимательно смотрит на него исподлобья.
— Но что-то не так? Говори со мной об этом. Я могу остановиться в любой момент.
— Не надо, — Артемий глубоко вздыхает всем телом. Скованность рук будит неприятные воспоминания, о которых он не рассказывал никогда и никому. И уже думал, что не расскажет. — Когда я умер во второй раз, Бессмертник сказал, что отнимет у меня руки. И я испугался. Стал его умолять. Говорил, что это мой инструмент, что я без них никак.
Он никогда не расписался бы в собственном страхе, но рядом с Даниилом признание легко ложится на язык.
— Хорошего человека Марком не назовут, — с неопределенным лицом качает головой Даниил. Артемий так и не знает, кто занимался его делом — Карминский или Орф. Может только надеяться, что не Аглая. — И что потом?
— Он сказал: “Ну, тогда ты больше не сможешь никого обнять. Никогда”. Я тогда подумал: “Мать Бодхо, напугал ежа голой жопой, с кем мне обниматься, если меня половина города убить хочет, если за мной названный брат с револьвером охотится. Я же не знал, что тебя встречу, — Артемий переводит дыхание. Нет, не так он сказал. — Вернее, я тебя уже встретил к тому времени. И думал, что ты просто столичный мудак с привилегиями, который думает, что мы тут все грязь под его туфлями.
Слова почему-то заканчиваются.
— Мне остановиться? — неправильно истолковавший его молчание Даниил с тревогой заглядывает ему в лицо.
Артемий качает головой, и Даниил продолжает. Он обматывает верёвку ещё раз, фиксируя каждый оборот новым узлом.
— Знаешь, — он пробует пальцем натяжение, кивает какие-то своим мыслям, ослабляет последний узел. — Я никогда не спрашивал, но мне интересно. Когда я из столичного мудака с привилегиями превратился в того, кого ты хочешь звать по имени? Двенадцать дней это немного.
— Мало ты знаешь про любовь, ойнон, — хмыкает Артемий. — Она как песчанка — иногда и часа хватает, и секунды, чтобы заразиться. Когда полюбил, говоришь? А вот помнишь ты мне свою кровать уступил, когда я кровь принес? Грязный ещё был как чушка, а ты на это даже не посмотрел.
— За кровать? — приподнимает брови Даниил. — Ты полюбил меня за кровать?
— Ну если за кровать, я бы Толстого Влада сначала полюбил, — с достоинством расправляет плечи Артемий. Связанные руки спокойно лежат на коленях. — Он раньше отметился. Нет, Дань, тут другое. Не знаю даже, как объяснить. В общем, я проснулся, а ты по комнате ходишь. Прям кругами. И бормочешь чего-то тихонечко на латыни.
— Это помогает сосредоточиться.
— Ага. Вообще я присмотрелся, а ты босиком. Думаю: “ну и на кой черт он штиблеты свои модные скинул, холодно же, как у Суок не сказать где”. А потом дошло — это чтобы меня не разбудить. И носки рваные.
— Носки? — Даниил уже взял в руки новую веревку и проверял ее на предмет трещин. Но он слушал, и слушал внимательно.
— Носки, — подтвердил Артемий. — Я как их увидел, так меня прошибло, что нихрена ты не столичный змей без сердца и души, а живой человек, такой же как мы все. Как я. И очень, знаешь, захотелось проверить, соврал ли мне Бессмертник. Вылезти из кровати и обнять так, чтобы кости хрустнули. Только я думал, что при таком раскладе я последний раз здесь ночую, а койка в Каменном Дворе была ой какая не лишняя.
— Значит носки, кровать и проклятье, — задумчиво протянул Даниил. — Коллега, вы романтик.
— Ну а ты? — парировал Артемий. — Я ведь тоже никогда не спрашивал. Давай, ойнон, откровение за откровение. Оторвал бы мне голову тогда?
Оказавшись в его доме, Даниил спит как убитый три дня подряд, а потом с головой кидается в обустройство новой больницы. Артемий держит дистанцию — меньше всего ему хочется, чтобы Даниил решил, будто что-то должен. Благо, пересекаются они только за ужином, и даже за столом особо не разговаривают — Спичка болтает за троих, пересказывая городские новости и сплетни.
Это происходит в одну из тех ночей, когда Артемий возвращается из Боен глубоко за полночь. Он крадется по коридору в свою спальню, стараясь не перебудить домашних, когда слышит тяжёлый мучительный стон.
Артемий застывает, прислушиваясь. Даниил всегда спит спокойно, может, это старые трубы так гудят. Стон повторяется. Линии Даниила — Артемий прекрасно видит их через стену — дрожат мелко-мелко, скручиваются в угловатые фигуры.
Артемий начинает размышлять Он никогда не заходит в выделенную Даниилу комнату, особенно когда он там. И детям не разрешает. А уж врываться ночью в чужую спальню и вовсе возмутительное свинство даже для хозяина дома.
Но Даниила что-то мучает, и Артемия направляет долг менху. Он осторожно нажимает на ручку, останавливается на пороге и зовет:
— Даниил.
Ответом ему становится судорожный вздох и последовавший за ним очередной стон.
Больше Артемий не медлит — это может быть что угодно, от аппендицита до инсульта — быстро подходит, склоняется над Даниилом и легонько трясет за плечо.
— Ойнон? Где болит?
Даниил перекатывается на спину и быстро бормочет что-то о птицах, мраморном гнезде, безумии судьи и сволочах дезертирах, которым он покажет, всем покажет…
Артемий чуть-чуть попускается. Значит всё-таки кошмар. Но какой-то очень сильный.
Он трясет снова — увереннее и сильнее, и его усилия наконец приносят свои плоды. Даниил распахивает глаза, резко садится и вдруг льнет к Артемию. Тот без раздумий обнимает в ответ, прижимает к себе горячее тело в мокрой сорочке.
— Панацея, — всхлипывает Даниил. — Разбилась.
— Ещё сварим, — уверенно отвечает Артемий, поглаживая его по волосам.
— Дети! — рука Даниила цепляется за его запястье, сильно, но Артемий терпит. — Дети в безопасности?
— Ты про наших? — до Артемия не сразу доходит, что именно он сказал, а когда доходит, он решает оставить как есть. В конце концов, они оба в каком-то смысле родители, даже в школу ходят поочереди , когда Спичка в очередной раз что-то исполняет. — В безопасности, спят. Хочешь, пойдем глянем?
Ему это помогает. Просыпаясь от кошмара, в котором Берлога встречает его болтающимися на балке маленькими телами, он приходит в бывшую отцовскую спальню и слушает их спокойное ровное дыхание.
— Прошу меня простить. Раньше такого не было, — Даниил вздрагивает, уткнувшись ему в плечо, и Артемий бездумно обнимает крепче. Оказывается, для счастья нужно так мало. Просто держать его в своих объятьях.
— Ничего, ойнон. Все когда-то бывает в первый раз. Расскажешь мне про свой сон?
Даниил какое-то время молчит, Артемий успел укрепиться в мысли что нет, не расскажет, значит, просто посидят немного вдвоем, как вдруг раздается его голос:
— Мне снилась эпидемия. Песчанка захватила все районы, кроме Каменного Двора. У нас не было лекарства. Я пытался организовать карантин, но в итоге погубил всех. Детей. Своих Приближенных. Блока. — Даниил поднял голову. В темноте спальни его лицо казалось усталым и измученным.
— Я погубил тебя, Тема.
“Назови меня так ещё раз”, — едва не просит Артемий. Сейчас это неуместно. И его желание приласкать испуганного, сбитого с толку мужчину тоже неуместно.
— Никого ты не погубил, ойнон, — он сжимает руку Даниила и прижимает ее к сердцу. — Смотри, вот он я, и вот он ты. Не обращай внимания на кошмары, это Суок тебе рожи корчит. Мы оба живы.
— Живы, — хриплым голосом повторяет Даниил. — Живы.
Поцелуй — стремительный, жадный заставляет Артемия думать, будто он тоже видит какой-то прекрасный и странный сон. Он выжигает из лёгких весь воздух, заполняет ледяную пустоту, оставшуюся после отъезда Аглаи, заставляет Линии петь. От неожиданности Артемий хватается за бортик кровати, но даже не думает отстраняться, пока Даниил как одержимый терзает его губы, обнимает лицо ладонями, проникая глубже в мягкий податливый рот.
— Погоди, хөөрхэн, — Артемий всё-таки разрывает поцелуй. — Данечка… Хороший мой…
Он поднимается, стараясь не обращать внимания на летящий в спину горестный вздох, запирает дверь — этих детей не разбудишь и пушкой, но бережёного мать Бодхо бережет — и возвращается, на ходу стягивая рубашку.
Даниил тянется навстречу его рукам, как тогда по приезду, и их Линии наконец сплетаются в узел, который ни расплести, ни разрубить.
Даниил заканчивает с осмотром веревки и оценивающе смотрит на Артемия. Будто пытается решить, с какой стороны к нему подступиться.
— Откинься немного, — просит он наконец.
Веревка дважды обвивается вокруг торса, под грудью и над ней. Даниил закрепляет ее фиксирующим узлом на спине.
— Обычно начинают именно с груди, — говорит он, будто извиняясь. — Но у тебя красивые руки. Я не удержался.
Артемий послушно поднимает свои красивые руки, чтобы Даниил мог перекинуть остаток веревки через плечо, продеть под нижней обмоткой и через второе плечо отвести назад. Он словно плетет какой-то узор, используя его тело как холст. Интересное ощущение. Новое.
— Ты хочешь знать, когда я понял, что люблю? А вот когда попросил не провожать меня на поезд — тогда и понял. Понял, как тяжело мне будет тебя покинуть, вот и решил, что лучше бы нам не видеться. Но ты сделал по-своему. Как всегда.
У Артемия перехватывает дыхание — и не из-за веревки, она как раз ничуть не мешает.
— Выходит, попроси я тебя тогда…
От одной мысли, что всех бед, которые обрушились на Даниила по возвращению в Столицу, можно было избежать — одним простым вопросом — душа начинает болеть.
— Нет, — непреклонно отвечает Даниил и Артемию кажется, что он слышит в его о голосе печаль. — У меня были бы куда более серьезные неприятности, не явись я в Комиссариат. Просто мне было бы намного тяжелее сесть в вагон. Спасибо, что тогда ты промолчал.
— Пожалуйста, — Артемий чувствует себя до невозможности глупо.
— Так и что в итоге с твоим проклятьем? — голос Даниила спешит разбить неловкую тишину. — Рассеялось от любви? Знаешь, я никогда не забуду, как ты обнимал меня на станции. И потом в этой комнате тоже.
— Да соврал он мне, черт лохматый, — кривится Артемий. — Я до тебя Лару ещё обнимал и ничего, справился.
От того, что он наконец вытряс из души эту тайну, накатывает такое облегчение, будто кто-то вытолкнул его из душного темного помещения на залитую солнцем улицу. Облегчение, усталость и пустота. Не сосущая, затягивающая в себя все подряд, а приятная.
— Теперь ложись на кровать. — предлагает Даниил. — Осталось немного.
Перемещаться со связанными руками несколько неудобно, но в конце концов Артемий устраивается на покрывале.
— Набок, — в очередной раз просит Даниил. — И ноги подогни. Ещё чуть-чуть. Вот так, правильно.
— Большой опыт, да? — Артемий лежит смирно как пациент на осмотре, пока Даниил обвязывает его лодыжки. К запаху одеколона примешивается его собственный: кожи, пота, волос. Остатков воска на пальцах — веревку что ли смазывал?
Хороший запах, Артемию нравится.
— Это мой личный набор, из дома. Друг прислал с оказией. Можно было воспользоваться и обычной, но пришлось бы вываривать в ромашке, чтобы не жглась. Расслабься ещё немного, мне нужно, чтобы виток лег ровно.
Веревка обвивает бедро, огибает голень. Даниил подводит ее к месту крепления на лодыжке и проворно сооружает очередной узел. Артемий как завороженный наблюдает за его сосредоточенным лицом. Хочется потянуться и убрать с лица темную челку, это легко можно было сделать и со связанными руками, но он не хочет мешать Даниилу работать.
— А раньше ты делал это с ним или он с тобой?
Артемий не особо копается в прошлом Даниила. Знает, что имелся в ней какой-то таинственный А, но даже имени его выяснить не сподобился. Вот будет умора, если тезка.
— Она, — Даниил блестит глазами из-под отросшей челки. — Она делала это со мной.
Это что-то новенькое.
— Ты встречался с женщиной? — Артемий даже не пытается скрыть своего удивления. Ему всегда казалось, что предпочтения Даниила довольно однозначны.
— Нет. Она была важна для меня, но мы не были любовниками. Я же говорил, шибари это не обязательно про секс, — Даниил проводит веревку под витком фиксирующим лодыжку и ведёт обратно к бедру. — Иногда это нужно, чтобы выкинуть из головы всякий мусор. Ты ведь сейчас не думаешь о старейшине… как его там?
— Не помню, — отвечает Артемий, чтобы поддержать игру, а потом понимает — а ведь действительно не помнит. В голове спокойно, пусто и тихо, и не нужно никуда бежать и что-то решать. По крайней мере сегодня. — А где она сейчас?
— Я оставил ей Танатику, — просто отвечает Даниил.
Артемий только качает головой. Действительно важная женщина.
Даниил трудится над узлами ещё несколько минут. Их общение окончательно скатывается к “Повернись”, “расслабься” и “не туго?”, но Артемий не возражает. На него вдруг накатывает истома, хотя он как раз толком ничего не делал, только лежал.
— Что чувствуешь? — наконец спрашивает Даниил, и становится ясно, что его работа закончена.
Артемий прикрывает глаза, копаясь в собственных ощущениях. Что-то похожее он испытывал, когда лежал на кургане Раги, одурманенный зельем Оюна, и город нашептывал ему на ухо свои тайны. Оюну он тоже доверял, и все закончилось плохо. Но с Даниилом так не будет, нет, не будет.
— Спать хочется, — по-детски удивленно отвечает он.
Даниил склоняется над ним и мягко целует в лоб, без всякого намека на страсть, лишь с безграничной заботой.
— Тогда спи. Ты ведь дашь мне знать, если что-то пойдет не так?
— Все так, Даня, — отвечает Артемий, перед тем как соскользнуть в мягкую бархатную темноту. — Когда ты рядом, у меня все так.