Work Text:
Моноко — хороший Искатель. Отличный. Лучший, вообще-то.
Версо обычно дразнит его на эту тему. У Версо, якобы, есть аргумент: Ноко держит уверенный рекорд по количеству найденных после Разлома жестралей (и держал его последние лет тридцать). С цифрами, якобы, спорить нельзя.
Моноко всё равно спорит. Находить разбросанную по Континенту мелочь становится всё сложнее по мере того, как количество этой мелочи сокращается — Ноко просто повезло быстрее всех обшарить самые простые места. Поиск жестралей сейчас требует гораздо больше таланта, чем собирание их по лесам сразу после Разлома, когда их было по трое под каждым камнем.
Они обычно не обсуждают тот факт, что, хотя Ноко всё ещё остаётся самым успешным в поиске жестралей, Моноко давно стал чемпионом в другой сфере — поиск Версо. Даже когда Версо уходит туда, где, кажется, никто не сможет его найти.
Даже когда Версо делает всё, чтобы его не нашли.
Может быть, Версо — первый Версо, «реальный» Версо, Версо-не-из-Холста — рисуя Моноко, дал ему собачий нюх и собачью же преданность. Или, может быть, это очередной сомнительный дар Алины. Всё, чтобы копия её любимого сына могла выжить — бессмертие, регенерация и верный друг, который вытащит его из беды.
Может быть. Как бы то ни было, факт остаётся фактом — Моноко находит его всегда.
И всегда чувствует, когда Версо отчаянно нужно быть найденным.
Остров Сирены поражает своей красотой — завораживающей и пугающей одновременно. Моноко не подвержен этой красоте в той же степени, что люди (ещё одно доказательство того, что жестрали — это более совершенная форма жизни), но даже ему приходится притормозить и собраться с духом, прежде чем выйти из тени колонн ближе к центру амфитеатра.
Он был здесь только один раз — вскоре после Разлома, когда Ноко брал его с собой на поиски потерявшихся жестралей. Тогда его наставник и рассказал ему про это место — и про то, как оно действует на людей.
Моноко знает, что и Версо в своё время выслушал эту лекцию.
Очевидно, это его не остановило.
Моноко — хороший Искатель. Его опыт меньше, чем опыт его наставника, но он умеет замечать мелочи и находить потерянное — особенно когда в роли потери выступает его человек.
Моноко находит его и в этот раз.
На самом дне.
Моноко ворчит всю дорогу, пока спускается вниз. Этот остров не строился для людей или жестралей — этот остров вообще, кажется, не строился для существ, имеющих ноги, и это раздражает его отдельно. Если уж его сюда занесло, он предпочёл бы пополнить свою коллекцию — а как пополнять коллекцию, если враг выглядит как сошедший с ума клубок ниток?
По крайней мере, у него получается убить парочку фуэте. Они уворачиваются почти от каждого его удара, а от их танцев начинает мельтешить в глазах, но после победы (и добытой в честном бою ноги) спуск становится значительно проще.
Версо лежит на каменном полу, почти не отличаясь от лежащих тут же переломанных тел. Моноко слетает к нему с балкона и врезается ногами в землю, вернув себе свой обычный вид.
Он считает, что приземление получилось весьма изящным. Заслуживающим аплодисментов, вообще-то.
Версо даже не пытается посмотреть в его сторону, пропуская всё представление, и это раздражает ещё сильнее.
И… тревожит.
Моноко подходит к нему, нарочито громко стуча посохом по камням. Версо его не замечает — смотрит в пустоту перед собой затуманеными магией глазами. Поперёк его тела лежит окаменевший труп.
— Ты окончательно потерял рассудок, не так ли, — вздыхает Моноко.
Версо его игнорирует. На его покрытом пылью лице видны дорожки давно высохших слёз.
Песня Сирены звучит где-то над ними — бесконечно красивая, невыразимо грустная. Моноко по-собачьи встряхивается, прогоняя затягивающий голову туман, и садится на корточки рядом с человеком.
— Версо, — зовёт, оценивая ситуацию.
Тело Версо лежит под странным, неправильным углом — даже жестралю очевидно, что человеческое тело должно быть… прямее. Моноко поднимает голову, прикидывая высоту ближайшего балкона.
Он не уверен, откуда именно Версо упал вместе со своей экспедицией — но этого явно было достаточно, чтобы переломать ему половину костей. Вероятно, довольно важных костей.
В телах людей вообще слишком много слишком важных — и слишком хрупких — костей. Моноко не уверен, почему они продолжают лезть в самое пекло, если их так легко повредить.
— Версо, — зовёт он настойчивее, похлопав его по щеке.
Никакой реакции — только хриплое дыхание из приоткрытых запёкшихся губ. Его кожа кажется сухой и горячей — слишком горячей.
Моноко встряхивает его — без особого результата — и возвращается к закаменевшему телу, придавливающему Версо к земле. На лице трупа застыла блаженная улыбка — явное влияние Сирены; все лежащие вокруг тела улыбаются — неестественные гримасы на окаменевших лицах.
Только у Версо на лице ни тени улыбки. Но что ж, он всегда отличался от других людей.
Моноко тянется к своей коллекции, ища ногу помощнее. Шестигран, пожалуй, сойдёт.
Даже в облике шестиграна перевернуть статую из окаменевшей хромы оказывается тяжело; верёвка, привязывающая труп к Версо, не упрощает задачу. Моноко приходится отвлечься от изначального плана и для начала перекинуться в пилигрима — перерезать страховочный пояс, который, видимо, должен был предотвратить падение во время карабканья по крутым стенам амфитеатра.
Который, видимо, утащил Версо за собой, когда этот привязанный к нему человек шагнул вниз на песню Сирены. Моноко не пытается быть бережным, отталкивая в сторону тяжёлое тело — оно сопротивляется, будто приросло к камням пола.
Моноко справляется, разумеется. Было бы неплохо, если бы кое-кто оценил его старания, конечно, но пока сойдёт и общая удовлетворённость достигнутым результатом.
Да, Версо определённо… переломался.
Моноко тянет его за ноги, придавая ему более-менее правильное положение — надеясь, что это запустит процесс исцеления, явно застопорившийся из-за лежавшей на сломанных костях тяжести. Это движение определённо должно было принести боль, но Версо не издаёт ни звука.
Это неправильно. Он выглядит неправильно — его глаза, выражение его лица, его неподвижность, всё это. Неправильно.
Моноко лезет в сумку, ища взятые с собой фляги.
Вылитой ему на голову воды Версо тоже не замечает — но, по крайней мере, это охлаждает его немного. Моноко смеряет его взглядом, пытаясь найти хоть какие-то изменения за исключением теперь мокрых, липнущих к лицу волос. Смотрит вверх — в сторону Сирены.
Песня. Надо, чтобы он перестал слышать песню.
Моноко звонит в колокол на своём посохе. Звук разносится эхом, отражаясь от каменных стен и на мгновение заглушая пение; туман в глазах Версо мерцает, но отказывается исчезать.
Моноко прижимает ладони Версо к его ушам и трясёт его ещё раз.
Сначала единственным результатом оказывается только его ещё более глупый вид — что, конечно, тоже является в каком-то смысле успехом, но не совсем тем, на который надеялся Моноко прямо сейчас.
Ожидание хоть каких-то изменений тянется бесконечно.
Может быть, Моноко всё-таки придётся тащить его отсюда прямо так. Это будет сложнее, конечно — сейчас, когда он переломан и без сознания — но…
Потом Версо медленно моргает — раз, другой. Его глаза проясняются; дыхание, и без того неровное, срывается почти на всхлип, потом на болезненный стон сквозь зубы. Навеянный песней ступор сменяется слепой паникой; он отчаянно дёргается, пытаясь сбросить с себя чужие руки.
Получается слабее, чем у свежеперерождённого жестраля.
Моноко определённо планирует использовать это против него, когда он придёт в себя — потому что он придёт в себя, так? Он бессмертный; не может быть, чтобы его было так просто свести с ума.
Даже если сведением с ума занималось одно из самых могущественных существ в мире. В течение нескольких дней (недель?) подряд. Без перерыва. Пока он лежал один со сломанной спиной и ногами в окружении трупов очередной провалившейся Экспедиции.
Люди хрупкие.
Моноко очень надеется, что Версо прочнее остальных.
Расфокусированный взгляд Версо цепляется за его маску. Около секунды он просто смотрит, пытаясь осознать; потом в его глазах отражается абсолютное, бесконечное облегчение на грани слёз. Он перестаёт вырываться — резко, внезапно, почти обмякая в руках друга.
— М… ноко?..
Возможно, Моноко готов заплакать от облегчения.
Версо не обязательно об этом знать.
— Ты полный, абсолютный идиот, — говорит он. Тот факт, что Версо его не слышит, не мешает ему высказаться. — Ты совсем потерял рассудок, если решил сунуться к Сирене без меня. Это было настолько необдуманно, что тебе сказал бы об этом даже новорождённый patate.
Версо оглядывается по сторонам. Его взгляд блуждает, не в состоянии надолго сфокусироваться хоть на чём-то, но на смену панике постепенно приходит понимание — и более тихий, осознанный, проникающий в самые кости ужас. Его ладони напрягаются под руками Моноко, зажимая уши уже самостоятельно — настолько сильно, насколько он способен.
Отвратительно слабо, на самом деле. Но это ещё один признак того, что он осознаёт происходящее, так что Моноко записывает это в свои успехи.
Взгляд Версо упирается в лежащий рядом искалеченный труп и застывает на нём; глаза расширяются, дыхание становится чаще.
Это определённо не может быть полезно для его рассудка. Моноко слегка сжимает его запястья, пытаясь привлечь внимание.
Версо снова смотрит на него — с таким отчаянием во взгляде, что сжимается сердце.
— Мы можем… — бормочет он — едва разборчивый хрип вместо слов, — прошу, пойдём отсюда… пожалуйста, я не… пожалуйста…
Его голос звучит умоляюще — будто это Моноко его сюда затащил и теперь только Моноко может его вытащить.
Второе является правдой, конечно — но от его интонации у Моноко что-то ломается внутри.
— Как только приведёшь себя в порядок, — Моноко, убедившись, что он держит ладони у ушей, отпускает его руку и показывает на нижнюю часть его тела. Версо следует за ним взглядом. Болезненно морщится при виде своих переломанных ног; сосредоточенно сдвигает брови.
Хрома, чуть заметно мерцавшая у его ран, начинает клубиться гуще.
— Другое дело, — одобрительно ворчит Моноко.
Наблюдает, как Версо машинально облизывает пересохшие губы. Лезет в сумку за второй флягой — той, содержимое которой ещё не оказалось у его друга на голове.
— Пей. Ты выглядишь высохшим, как мёртвая деревяшка. Сколько ты тут пролежал? Даже твоя экспедиция выглядит лучше тебя.
Версо замечает воду не сразу, всё ещё не совсем вернувшийся в реальность — но жадно пьёт, когда фляга прижимается к его рту. Моноко придерживает его за плечи, дожидаясь, пока он закончит, и осматривается вокруг, прикидывая, как вытаскивать отсюда его хрупкую человеческую задницу. Фуэте не подойдёт — Версо слишком тяжёлый, чтобы тонкий изящный неврон мог парить вместе с ним; нужно что-то более…
От мысленного перебирания коллекции его отвлекает движение — Версо отстраняется от фляги и хрипло закашливается. Моноко смотрит вниз. Хрома всё ещё вьётся вокруг его ног и поясницы; кости ещё не восстановились.
Моноко предпочёл бы вытащить его отсюда как можно скорее — но прямо сейчас, до исцеления хотя бы самых серьёзных поломок, это будет ещё сложнее. И больнее.
Версо справляется с кашлем и снова оглядывается по сторонам — чуть более осознанно, со всё более явно читаемым на лице загнанным выражением попавшего в ловушку животного. Его дыхание, немного было успокоившееся, снова начинает ускоряться, срываясь на мелкие частые вдохи. Глаза мечутся в поисках отсутствующего выхода. Моноко чувствует, как его начинает мелко трясти.
Потом он сгибается пополам — утыкается в Моноко, зарываясь лицом в мех его гривы и всё ещё зажимая уши ладонями; сворачивается, насколько позволяет переломанное тело. Моноко тяжело вздыхает и перехватывает его удобнее — позволяя опереться и спрятаться; накрывает ладонью его затылок, зарываясь пальцами в седеющие у корней волосы. Версо издаёт сдавленный скулящий звук и вжимается в него сильнее.
— Ничего, — ворчит Моноко, — ничего. Всё с тобой будет в порядке. Ты идиот, но с тобой всё будет в порядке.
Дыхание Версо звучит неправильно — слишком сбивчиво, слишком быстро, слишком неровно.
Дыхание Версо звучит… почти знакомо. Вся эта ситуация — Версо, свернувшийся в его руках, дрожащая спина под ладонями, тихие всхлипы — ощущается знакомо. Не хватает только впитывающихся в мех слёз — но, кажется, только потому что Версо настолько обезвожен. Моноко почти уверен, что он плакал бы, если бы мог.
Это напоминает ему о другом Версо — о первом Версо, о Версо-не-из-Холста. О мальчике, который приходил здесь играть. О юноше, который приходил здесь прятаться. О его друге, который спасался в его руках от ночных кошмаров и выговаривался ему о своих горестях.
Его проблемы были такими простыми. Задирающая его Клеа, не одобряющий увлечение музыкой Ренуар. Беспокойство об Алисии, которая осталась наедине с давлением семьи после его переезда.
Не «я обречён пережить всех, кто мне дорог». Не «мой отец убивает всех, с кем я пытаюсь установить связь». Не «подобие моей матери почти свело меня с ума своим пением».
…Пение. Конечно. Это объясняет внезапную меланхолию.
Моноко встряхивает головой и начинает мычать боевой мотив. Тоска, навеянная Аксоном, неохотно разжимает свои когти на его сердце.
Вибрации от пения, кажется, передаются через древесину его тела — Версо тихо, немного истерически хмыкает и прижимается ближе. Пытается, вроде бы, подпевать, но быстро сдаётся — выходит слишком слабо и хрипло, надрывный кашель через каждые два слова.
Моноко тихо скучает по его голосу, когда он затихает опять.
Моноко любил того Версо — всегда будет его любить, не может его не любить. Моноко скорбит по нему — наверное, будет скорбеть всегда. Но… память о нём стала такой туманной, такой далёкой; Моноко не умеет забывать, но незадолго до Раскола он был перерождён, и воды Реки унесли драгоценные воспоминания, которые он никогда не сможет вернуть. О которых никто больше не сумеет ему напомнить.
Моноко любит этого Версо, свернувшегося сейчас в его руках. Моноко не знает, его это выбор по-настоящему или нет — нарисован ли он любить любую версию Версо, быть ему соратником и лучшим другом — но это сейчас неважно; он жестраль, а жестралей, в отличие от людей, не волнуют всякие «что, если».
Моноко уверен, что тот Версо не счёл бы это предательством. Несмотря на ту самоуничижительную чушь, которую этот Версо регулярно пытается вбить себе в голову.
Моноко ждёт вместе с ним, пряча его в своих руках. Дожидается, пока мелкие неровные вздохи становятся не такими болезненными; пока хрома не успокаивается вокруг его ран, переставая виться насыщенным облаком — оставаясь тонким слоем на перегревшейся коже. Пока ноги Версо не шевелятся, наконец, защитным движением подтягиваясь к его животу.
— Я в порядке, — хрипло бормочет Версо, будто отвечая на его мысли. Его глаза закрыты; голова всё ещё прижата к груди жестраля. — Пожалуйста, вытащи меня отсюда. Пожалуйста.
Он не в порядке, Моноко знает; его раны ещё не исцелились до конца. Но основной ущерб, кажется, устранён — и Моноко не нравится, когда он умоляет.
Это неправильно. Версо не должен умолять. Уж точно не его; уж точно не таким слабым, сломанным голосом.
Моноко кивает; опускает его на землю и, найдя подходящую ногу в своей коллекции, превращается в Акробата. Приоткрывший глаза Версо имеет наглость поморщиться. Моноко, пытающийся справиться со слишком длинными, подгибающимися конечностями неврона, бросает на него укоризненный взгляд, но одним глазом и вверх тормашками выходит… чуть менее угрожающе, чем он хотел бы.
Это единственное в его коллекции, что может карабкаться по стенам и при этом тащить на себе человека. Версо придётся потерпеть.
— Не тыкай меня в глаз, будь так любезен, — бормочет Моноко и легко, как котёнка за шкирку, закидывает его себе на спину. Версо издаёт сдавленный звук, не слишком отличающийся от котёночного же писка, и пытается держаться за него хотя бы ногами — руками он всё ещё зажимает уши.
Он едва не падает, едва Моноко ослабляет хватку.
Моноко успевает его поймать.
Он взбирается по амфитеатру длинными прыжками, удерживая Версо одной рукой и используя оставшиеся конечности для того, чтобы цепляться за камни. Он едва не срывается пару раз и едва не роняет Версо раз десять, но — он справляется.
Разумеется, он справляется.
Он в этом не сомневался.
Ни на мгновение.
Версо встаёт на ноги, когда они оказываются на верхнем ярусе; почти падает тут же, цепляется за Моноко одной рукой, морщится, отпускает его плечо, снова прижимает ладонь к уху. Находит равновесие каким-то чудом. Упрямо пытается куда-то идти.
Это хороший знак, думает Моноко, обхватывая его за пояс и почти таща его к выходу. Если его гордость проснулась достаточно, чтобы он настаивал на самостоятельном движении — это хороший знак.
Он будет в порядке. Он должен быть в порядке.
На берегу, где из музыки остаётся только шум волн и едва слышная мелодия из глубины острова, колени Версо подгибаются, и он валится лицом вниз. Моноко ловит его за секунду до того, как его голова встречается с землёй.
Он не уверен, потерял его друг сознание или очередную свою жизнь. Версо как-то пытался показать ему, где на живом человеческом теле должно что-то биться, но Моноко так и не научился толком это находить.
Он более-менее уверен, что люди должны дышать. Моноко не видит движения, но, наклонившись ближе, разбирает слабые хрипы в груди.
Значит, жив.
Ещё он более-менее уверен, что люди обычно не такие горячие на ощупь. Ни живые, ни мёртвые.
Моноко подбирает его с песка, благородно стягивает с него верхнюю часть его вечной униформы и чуть менее благородно плюхает его в море, придерживая за воротник. Даёт разок погрузиться с головой, потом приподнимает над поверхностью — задыхающегося и мокрого до нитки, но вот теперь определённо живого. Мертвецы так не дёргаются — и не цепляются за руку лучшего друга с такой силой, что дерево под пальцами начинает трещать.
— Всё с тобой нормально, — говорит Моноко, выволакивая его из воды обратно на берег. Повторяет: — Всё нормально.
Версо стучит зубами, пытаясь свернуться в тесный комок.
Он молчит, пока они ждут прибытия Эскье, и молчит, пока Моноко помогает ему забраться на спину их друга. Он молчит всю дорогу на Континент — не спит, просто сидит, обессиленно опустив голову Моноко на плечо.
Моноко предлагает ему спарринг. Он качает головой.
Моноко хвастается ему ногой фуэте. Он только слабо усмехается; кивает, устраиваясь чуть удобнее. Он всё ещё выглядит на грани слёз.
Моноко замолкает.
Версо подаёт голос только в пещере Эскье, когда Моноко, почти на руках дотащивший его до одного из укромных углов с лежащим там для него тонким матрасом, пытается накрыть его одеялом.
— Мне жаль.
— За то, что ты идиот? — уточняет Моноко. — Правильно.
— Нет, за… за то, что я — не он, — бормочет Версо. Его голос звучит слабо, хрипло; он избегает смотреть в нарисованные на маске глаза. — За то, что я его копия, за то, что я занимаю его место, за…
Знакомая песня.
Слишком знакомая.
— И почему же ты сейчас решил, что должен за это извиняться?
— Её песня, — хрипло выдыхает Версо, — она… там было столько горя. Остальные будто слышали что-то другое, что-то хорошее, но я просто… Горе, и потеря, и… И я всё думал, я…
— Тебе не стоит думать. Это явно не приносит тебе пользы.
Версо качает головой; приподнимается на локте:
— Нет, послушай, я правда…
— Ты меня послушай, — перебивает Моноко. — Я не знаю, как это у вас, людей — но у нас, жестралей, достаточно места в голове и сердце для нескольких людей одновременно. Мне дорога твоя бессмертная задница. Даже если я всё ещё скорблю по нему. Понял?
Версо смотрит на него. Моргает слишком часто. Несколько раз открывает рот, почти начиная говорить; закрывает тут же.
— …ты мне тоже дорог, — говорит после долгой паузы. Едва слышно, искренне.
— Отлично, — ворчит Моноко.
— Отлично.
— Отлично.
— Отлично. — Версо замолкает. Отводит взгляд.
Вздыхает. Смотрит на него снова.
Несильно тянет его за запястье — молчаливая, знакомая просьба в серых уставших глазах.
Моноко опускается рядом с ним — ширины матраса едва хватает для них обоих. Версо устраивается в его руках. Утыкается в мех; вплетается пальцами в гриву. Прижимается близко, всем телом.
Как тот мальчик, который бегал сюда сотни, тысячи лет назад. Моноко многое отдал бы, чтобы обнять его снова.
Многое. Свою жизнь, не задумываясь.
Многое — но, пожалуй, не человека, свернувшегося в его руках.