Work Text:
Мастер Сол любил его — и Ин Хо знал это. Но он любил его как наставник любит воспитанника. Ин Хо же хотелось совсем другой любви.
Ин Хо не помнил, что случилось с ним в детстве. Он не помнил пожара на его родной планете, и он не помнил лица своего брата, чью жизнь этот пожар унёс. Но помнил силуэт, всполохом света в тени, в кровавом зареве, и помнил, как смотрел и всё смотрел в эти глаза.
Сол нёс его, шестилетнего, свернувшегося в его уютных руках клубочком. И его длинные спутавшиеся локоны едва щекотали щёки, когда Ин Хо, как свойственно ребёнку, прятал лицо в его шее — это тоже так и не выветрилось, даже сквозь года.
Это стало его первым осмысленным чувством в новом мире. Тепло человека, сродни материнскому, ощущение его рук на макушке, когда учитель хвалил его, и его неодобрительный и глубоко печальный взгляд, когда Ин Хо плошал.
И до какого-то момента, до точки схода, где ребяческое раболепие и обожание соединилось с нитью взросления, вплетаясь в неё и искажаясь, невинность чувств ещё главенствовала, до тех пор, пока её не размыло, пока спустя десятилетие Ин Хо, уже не юнлинг, а падаван, не проснулся с рукой на члене, шепча в полусне имя: «Мастер… Мастер Сол…»
И всё вело его, вело неизбежно к этой черте, когда теперь, двадцатилетний, он жалко сидел в его ногах.
Как дитя. Чтобы раскаяться. Или разрыдаться.
Раскаяться в том, что Ин Хо запоминал, во сколько мастер Сол пробуждался, где любил гулять вечерами после медитаций, и какой чай предпочитал (Ин Хо не совсем понимал, для чего бы ему могли пригодиться эти знания, но все равно откладывал их в памяти, хранил и сдувал с них временну́ю пыль).
Раскаяться в том, что порой Ин Хо проклинал Орден за то, что тот его принял. И что Кодекс джедаев, требовавший неукоснительного соблюдения, был отвратителен для него вот уже много-много лет (ведь как он мог отказаться от чувств и унять страсти, когда всё, чем дышал Ин Хо, был Сол).
Раскаяться в том, как много снов он пересмотрел, где целовал и грязно, неподобающе ласкал тело своего учителя. Не кроткими поцелуями, в которые Ин Хо пытался уместить всё, что цвело в нём, опущенными на ладони Сола. Не лёгкими прикосновениями то к спине, то к предплечью, на миссиях, чтобы заслонить, подать руку, помочь взойти на борт или наоборот сойти.
В том, как он глядел на Сола, не зная, как сложить любовь в слова. Ему нравится даже просто смотреть на него, нравится слушать, ловить движения — они всегда легки и изящны, и подчинены какой-то сдержанной мягкости. Он постарел с того времени, когда Ин Хо только учился, когда мастер направлял его и с родительским вниманием придерживал за руку, вкладывая в неё световой меч. Тогда он казался большим, таким большим и могучим, силой, что всегда защитит. А теперь Ин Хо раздался в плечах, окреп, оперился (хотя так и не догнал учителя по росту). И теперь ему самому хочется взять учителя под крыло.
И он совсем не знает, как признаться, и стоит ли признаться, или его обругают и выгонят, и коротать ему век обычным рабочим на станции в нескончаемых перелётах — глядя на Корусант из иллюминатора и всё мечтая о мужчине, который остался там. И если признаться, то как преодолеть пропасть: между возрастами, между положениями, между желанием и Кодексом.
Ин Хо прижался к нему, одной рукой обняв за колени, а другой взяв за кисть, тонкую и узкую, и поднёс её к своему лицу. Он поднял взгляд, вопрошавший и моливший, и Сол кивнул ему, слабо-слабо вздохнув.
И внутри разлилось, запылало огнём и таким запретным для джедаев вожделением: это было ярче, трепетнее, чем даже ощущать Силу, чем когда Ин Хо впервые с ней срезонировал, когда она прошила до кончиков пальцев и обняла дух. Он отказался бы от неё без раздумий, если бы мог обменять эту способность хотя бы на одну ночь любви.
Но Сол неприступен, он словно высечен из света, воплощение жёсткости обычаев, самой сути отречения от мирского, которой они следуют — которую Ин Хо так возненавидел, но скрепя сердце чтил.
Он коснулся ладони мастера губами сперва быстро, украдкой, как делал постоянно, а после — наглее, с жадностью, и погладил костяшки, белевшие под кожей. Сглотнул.
— Учитель… Справлюсь ли я? — зажмурившись, начал шептать Ин Хо и вздрогнул, ощутив, как свободной рукой Сол дотронулся до его коротко стриженых волос. Как пробежался пальцами по прядкам и прихватил косичку падавана. И как в невыносимо нежном жесте убрал ту Ин Хо за плечо. — Обрету ли гармонию? Мне никогда не стать рыцарем, учитель — во мне слишком много страстей…
Если бы он поднял глаза на Сола (если бы осмелился), то увидел бы, как тот улыбнулся, горько и в сострадании. Как понимающий взгляд его на секунду затуманился, устремлённый на Ин Хо и одновременно куда-то внутрь себя. И понял бы, вероятно, что насколько неземным ему бы ни казался мастер, тот вовсе не был чужд приземлённости.
Однако мастер Сол был наставником, а Ин Хо — воспитанником. И оба они были джедаями.
— Нет эмоций, мой мальчик, — тихо ответил ему Сол.
— Есть только покой, — задушенно вторил Ин Хо.