Work Text:
Ветер трепал Корбетт за подол её любимой светло-голубой юбки. Какой колючий! Корбетт поёжилась. Осенняя курточка почему-то показалась тоненькой, не теплее летнего платья.
— Привет, милая, — поздоровалась женщина, садясь перед ней на корточки, чтобы быть вровень в её лицом. — Ты принесла то, что я просила?
— Да, — Корбетт потянулась к карману курточки и достала немного примявшийся конверт.
Женщина протянула ей навстречу раскрытую ладонь, куда Корбетт вложила письмо. Ей было неловко и немного боязно. Оно было очень важное, это письмо.
— Я знакома с Сантой. Настоящим, — сказала женщина неделю назад.
У неё были классные широкие джинсы — вот бы у Корбетт были такие! — и чёрный рюкзачок.
Корбетт решила, что женщина шутит, как и все остальные, но она не улыбалась. Она смотрела на Корбетт живыми внимательными глазами — не такими, как у мамы и папы.
— Понимаешь? — женщина склонила голову.
Её волосы, собранные в аккуратный хвост, упали на плечо. Женщина небрежно смахнула их рукой.
«Какая красивая», — подумала Корбетт.
— Он способен на настоящее чудо, — снова заговорила женщина. — Может мишку тебе подарить. Хочешь мишку?
— Спасибо, — ответила Корбетт и почему-то загрустила. — У меня много игрушек.
— А мишка есть?
— У меня в основном куклы, но есть лев и крокодил. У братика есть два мишки… были. Но они всё ещё его, их нельзя трогать.
— Значит, я сама тебе куплю. В качестве подарка. Но тс-с, это сюрприз. Чего же ты тогда хочешь от Санты? Ну, больше всего?
И Корбетт рассказала.
Ей нужно было что-то починить в их семье, сказала она.
Так мама сказала: нельзя починить. Или: не вернуть? В общем, нельзя починить то, что сломано, что-то вроде этого. Корбетт не понимала почему. Вот взять сломанную линейку или стеклянную вазу: их точно не починишь. А мама и папа целые, здоровые, обычные. Почему они не могут вернуть всё, как было?
Пусть папа поймёт, что семья ему нужна, и перестанет грустить. Он всегда думал только о Дилане, и не слушал маму, когда она что-то им объясняла. Мама в последнее время редко приходила домой, а когда ночевала, тоже была словно неживая. Спрашивала только о том, поели ли они, и уходила спать. Почему-то вопрос еды был для неё самым важным. Если мама что-то говорила, то только папе, в основном ругала его, что он не переоделся и не набрал для Корбетт ванну. «Ты же теперь безработный, — говорила она. — Пока я содержу семью, ты должен следить за домом».
Папа не любил бриться и разлюбил воду. «Отращиваю бороду», — отвечал он на все расспросы. Корбетт пыталась помогать папе следить за порядком, но быстро устала, и теперь просто пряталась, когда вспоминала об этом. Беспорядок казался ей чудовищем, который нервирует маму и папу. Он всегда всё портил.
С Корбетт мама говорила очень мало. Только «Пока, солнышко» — целовала в щёку и уходила на работу. Больше ничего, разве что иногда говорила «Умница», когда Корбетт дарила ей очередной рисунок. Мама обещала, что возьмёт рисунки с собой на работу, но некоторые потом забывала.
«Мама очень много работает», — говорил ей отец.
Привет, солнышко.
Пока, солнышко.
Привет, солнышко.
Пока, солнышко.
Настоящему солнышку было, наверно, ужасно скучно, как и Корбетт, ведь с ним тоже никто не разговаривал, а если и говорили, так то же самое, что и ей. Корбетт украдкой посмотрела на осеннее солнце за спиной женщины, а потом снова на неё.
Рождество было ещё нескоро, но женщина говорила, что оно может случится и раньше.
А это было бы хорошо, если бы раньше. Корбетт слишком часто находила папу в Той Комнате, и он вместо уборки вертел в руках игрушки Дилана или гладил его фотографию. Корбетт знала, что он снова хотел вернуться в То Время. До аварии. Тогда папа с удовольствием играл в мяч, а теперь его любимой игрушкой стал пистолет.
«Дорогой Санта! Пусть мама и папа помирятся, — загадала Корбетт. — Пусть перестанут грустить».
Женщина улыбнулась, кивнула ей и достала из рюкзачка со смешным скелетом мобильный телефон.
— Хочешь поговорить с Сантой? Он хороший, добрый.
Корбетт опустила голову, провела по дорожке носком ботинка.
— Стесняешься? Ну, ничего. Я сама. Привет, Джон, — поздоровалась женщина. — У нас ещё одно письмо.