Work Text:
Не то чтобы Такасуги собирался умирать. Как бы там ему ни представлялась временами собственная героическая кончина в пылу битвы и обязательно на руках рыдающего Гинтоки, он все еще собирался пожить. Прямо сейчас между этим похвальным, как сказал бы Зура, для генерала желанием и реализацией этого желания стоял никто иной как Гинтоки. Такасуги зашипел и выругался. Теперь, когда горячка схватки схлынула, глубокий порез на груди не только заливал кровью одежду, но и начал болеть по-настоящему. А чертов Гинтоки все медлил, застыв в нерешительности с иглой в руке.
— Хватит трястись, — рыкнул Такасуги сквозь сцепленные зубы.
Гинтоки наконец отмер.
— Хватит истекать кровью, — огрызнулся он, но наконец-то пустил иглу в дело.
От первого укола Такасуги охнул, из глаз непроизвольно брызнули слезы.
— Кто учил тебя шить? — выдавил он.
Гинтоки побледнел почти до синевы, но его руки больше не дрожали.
— Кто-кто, Зура, конечно.
Из них троих только Кацура уделял бытовым обязанностям достаточно времени.
— Найду его — набью морду, — простонал Такасуги. Боль немного притупилась, и теперь сквозь склеившиеся от слез ресницы он видел расплывчатое лицо Гинтоки. Сжатые в тонкую нитку губы, дрожащие крылья носа, шапка белых волос. Как облачко. Такасуги хихикнул. Руки Гинтоки застыли, он поднял голову и с тревогой вгляделся в него:
— Ты это чего?
— Ты как облачко, — снова усмехнулся Такасуги. — Вот бы потрогать…
Лицо Гинтоки и правда раскачивалось перед глазами из стороны в сторону. Или это самого Такасуги шатало? Неважно. Зато боли он почти не чувствовал. Только руки Гинтоки, который внезапно ухватил его за плечи и что-то яростно втолковывал.
— Мелкосуги, черт тебя дери, не смей закрывать глаза, кому сказал! Шинске, я тебя с того света достану, слышишь?!
Слышу. Такасуги не был уверен, произнес ли это вслух или только подумал, прежде чем волна беспамятства накрыла его с головой. Ругательства Гинтоки он уже не услышал.
***
Их очередная встреча была чистой случайностью. Счастливой или не очень — непонятно. Во всяком случае, они не попытались переломать друг другу кости, да и бар после их ухода остался стоять в целостности и сохранности. В отличие от них самих. Стоять выходило с трудом, да и то лишь с поддержкой в виде плеча такого же шатающегося на ногах Гинтоки. Поэтому они медленно брели по ночным улицам Эдо в направлении дома. Ну, наверное, дома. Такасуги не особенно следил за направлением. Полуобъятия Гинтоки согревали и окутывали особым спокойствием. Не тем, что возникает накануне боя, когда уже все равно — потому что дальше ничего не будет. А как-то уютно и просто, словно шерстяная накидка в стылый зимний день. Разомлевший от неожиданной близости и выпитого этим вечером Такасуги не сразу разобрал, что Гинтоки больше не разглагольствует про обитающих в здешних подворотнях признаков, а обращается к нему. Уже давно, судя по тому, что успел вспомнить старые недобрые времена и сражения их юности.
— А я ведь тогда на минуту и правда решил, что ты сдох, — доверительно сообщил Гинтоки, сильнее наваливаясь на подставленное Такасуги плечо.
— Я тоже. Довольно приятное чувство, должен заметить, — неожиданно для самого себя признался тот.
Умирать и правда было нестрашно. Куда неприятнее тогда получилось пробуждение. Сперва злой как демон Гинтоки вытряс его из блаженного нигде и никогда, потом подверг обтиранию мокрой тряпицей, чтобы смыть кровь. Потом же, вместо того, чтобы остаться рядом, бросил на попечение Зуры, а сам напился почти до беспамятства. Почти — потому что глубоко ночью он вернулся и долго сидел у походного лежака пьяный и такой мрачный, словно они уже окончательно проиграли аманто. А когда достаточно пришедший в себя Такасуги спросил, что ему надо, потянулся губами к губам. Поцелуй получился смазанным. В последнее мгновение Такасуги взял себя в руки и отвернулся. «Иди проспись», — хрипло потребовал он, хотя все внутри кричало не отпускать Гинтоки от себя ни на шаг. Но Такасуги не мог поступить так с ними обоими, воспользовавшись его минутой слабости. Только не так. Он так и не узнал, вспомнил ли Гинтоки на утро хоть что-то. А потом и гадать перестал. Какая, в сущности, разница? Жизнь покатилась своим чередом, их дороги разошлись…
В ответ на это заявление Гинтоки аж протрезвел. Он неожиданно выпрямился и твердо пихнул Такасуги кулаком в бок, так что тот аж охнул от неожиданности.
— Прекрати, или брошу тебя тут.
— Это я тебя брошу тут.
Отпустив друг друга, они синхронно качнулись и оба не удержались на ногах. Не самое приятное приземление, но у Такасуги были и похуже. Он с трудом повернулся на спину и остался лежать, глядя в ночное небо. Из-за неоновых отблесков вывесок и света фонарей звезд было не разглядеть. Но совершенно необязательно видеть нечто воочию, чтобы знать о его существовании. Как и для того, чтобы любить. Внезапно на месте неба перед глазами возникло лицо Гинтоки, а сам он навис сверху, тяжело опираясь руками по обеим сторонам от головы Такасуги. Ситуация повторялась столь точно, что того бросило в дрожь. Впрочем, близость Гинтоки с незапамятных времен вызывала у него подобные реакции.
— А все ты виноват, — выдал Такасуги, потому что самурай не лжет. Даже такой занудный приверженец кодекса бусидо как Зура мог бы гордиться его честностью. Если бы не Гинтоки, которого Такасуги не мог изгнать из сердца и выбросить из мыслей уже который год…
— Почему это я, когда виноват ты! — возмутился Гинтоки. — Это ты меня бросил.
— Только после того, как ты бросил меня, — Такасуги не мог сказать наверняка, о чем идет речь, о прошлом или о том, что они оказались на земле.
Гинтоки запыхтел, как Кацура, когда того называли Зурой. Он свел брови и уставился на Такасуги со всей серьезностью смертельно пьяного человека.
— Пора признать, что виноваты мы оба.
Удивительно здравая мысль для его состояния. Такасуги уже набрал воздуха в легкие, чтобы разразиться длинной тирадой о сожалениях и разрушении, когда Гинтоки качнулся вперед. Если бы он сейчас поцеловал… Что ж, Такасуги бы позволил этому случиться. Однако вместо этого Гинтоки неловко сел и потянулся дрожащей ладонью к его груди, там где в вырезе юкаты проглядывала полоска кожи. Старый шрам, появившийся там благодаря мастерству Гинтоки в деле шитья по живому, о котором Такасуги почти забыл за давностью лет.
— Опять у тебя руки дрожат, — словно со стороны услышал он собственный голос.
Гинтоки вздрогнул от слов, как от удара. Его пальцы замерли, так и не коснувшись. В повисшей между ними тишине слышались все накопившиеся сожаления и невысказанные обещания, все признания, оставленные на потом. Чего проще — хоть раз открыть рот и сказать. Такасуги молчал. Они оба слишком много выпили для подобных разговоров. Не место, не время. Гинтоки тоже не проронил ни слова.
Такасуги остался лежать, даже когда звук его неловких шагов совсем стих. Да, виноваты были они оба. Он достаточно повзрослел, чтобы признать это.
***
Виноваты были они оба, поровну. Чтобы напиться в тот единственный день, когда в доме больше никого, кроме них, требовалось два идиота и… Сколько там было бутылок? Неважно. Вину и вино они разделили на двоих. Теперь они оба столкнулись с последствиями. То, что планировалось как романтическое свидание, превратилось в незамысловатую пьянку. Впрочем, чего еще ждать от Гинтоки?
Такасуги ничего и не ждал. Он даже не верил, что после всего — двух смертей и воскрешений — его вообще пустят на порог. Поэтому стоял под вывеской мастеров на все руки, сам не зная, зачем. Но дождался. Гинтоки прекратил прятаться внутри, спустился по скрипучей лестнице и… поцеловал. На этом месте Такасуги едва не поверил, что умер окончательно, потому что в его жизни не могло случиться ничего подобного. Только в посмертии. И то, если бы он хорошо себя вел. А поскольку вел он себя отвратительно, очевидно, что никакого милосердия после для него не существовало. Пришлось поверить, что он не сходит с ума, и поцелуй так же реален, как и сам Гинтоки: немного встрепанный, раскрасневшийся и смутившийся. Также пришлось пойти за ним. Потому что Такасуги больше некуда было отправиться.
Ничто в его первой жизни не заканчивалось хорошо. От второй он ждал поблажек не больше. Однако за три месяца, проведенных под одной крышей с Гинтоки, самой серьезной проблемой, с которой они столкнулись, стала невозможность уединиться. К мастерам на все руки постоянно заявлялись то клиенты, то всякие сомнительные типы, включая Зуру в костюме утки, Элизабет в костюме Элизабет. И это не говоря о том, что двое напарников-подельников Гинтоки и огромная собака проживали в том же доме. Такасуги не подписывался на проходной двор! Как и на участие в спасательных операциях, расследованиях, дурдоме на выезде, из которого состояла жизнь Гинтоки. Но непостижимым для себя образом очень быстро начал принимать во всем этом самое деятельное участие. «Ты всегда можешь надеть костюм» — не то в шутку, не то всерьез предлагал Зура. Но до такого карьерного шага Такасуги пока не дошел.
Было что-то освежающее в том, чтобы помогать — за деньги! — всем, кому нужна помощь. Однако и сил эта помощь отнимала не меньше. Поэтому дальше того первого поцелуя они с Гинтоки так и не продвинулись. Хотя спали теперь вместе. Свободного места в доме больше не нашлось, да и цены на отопление кусались, а вдвоем было теплее. Гребанная экономика! Так или иначе, заняться чем-то поинтереснее сна не получалось. Большую часть времени они валились на футон совершенно без сил. В те редкие вечера, когда они не занимались очередным делом, приходилось считаться с другими жильцами, включая собаку.
Одним словом, когда Шинпачи потащил Кагуру на ночной сериальный марафон у семейства Шимуры, Гинтоки объявил, что нельзя упускать такой случай.
— У нас будет свидание, — заговорщицки прошептал он Такасуги на ухо, обдавая горячим дыханием, отчего у того мурашки по спине побежали.
Кто же знал, что свидание обернется вот этим? Впрочем, Такасуги все устраивало. Даже несмотря на то, что вместо романтического вечера они лежали на футоне и вяло перебрасывались фразами. Голова Гинтоки покоилась у него на груди, так что было удобно перебирать серебристые завитки кончикам пальцев. Они и правда оказались мягкие на ощупь, ровно как и представлялось в юности. Даже лучше. Потому что теперь Гинтоки не собирался никуда сбегать, да и сам Такасуги перестал отрицать очевидное. Хватит уже, набегались.
Словно услышав его мысли, Гинтоки щекотно прижался губами к полоске кожи в вырезе юкаты. Ну, точно, у дураков и мысли сходятся. От легкой щекотки и выпитого за вечер алкоголя Такасуги хихикнул. Гинтоки поднял голову. В его глазах плескалось шальное пьяное веселье, легкое и беззаботное, как в дни далекого детства. Только в отличие от тех времен не скрытого ни за какими масками. Такасуги почувствовал, как неудержимо улыбается в ответ, и в награду за свои старания получил еще один поцелуй в подбородок.
Когда Гинтоки отстранился, то выглядел задумчивым.
Такасуги вопросительно приподнял бровь.
— Твой шрам на подбородке, — пояснил Гинтоки. — Его нет.
— Ах, это. Прощальный подарок сенсея, свобода от прошлого.
— То есть не осталось никаких шрамов?
Гинтоки выпрямился и уселся, подобрав под себя ноги. Теперь он смотрел на Такасуги выжидательно. Тот закатил глаза, демонстрируя отсутствие извечной повязки.
— Ну нет, ты прекрасно видел левым глазом, — тут же запротестовал Гинтоки. — А эту дрянь носил только потому, что заносчивый, самодовольный, пафосный говнюк.
Он ткнул в Такасуги пальцем, словно видел насквозь. Стоило признать правду.
— От заносчивого, самодовольного, пафосного говнюка слышу, — не остался в долгу тот. Однако тут же пожал плечами: — Но шрамов и правда больше нет. Ты видел меня голым.
— В темноте.
В ответ Такасуги развязал пояс и распахнул юкату, мол, смотри, я не скрываю от тебя ничего. Взгляд Гинтоки потемнел. Он протянул руку и замер, пока Такасуги не перехватил его пальцы, чтобы прижать их к собственной груди. Кожа была гладкой и чистой. Неровный шрам, оставленный иглой в неумелых руках Гинтоки исчез вместе с прочими.
— Знаешь… — задумчиво проговорил Такасуги и содрогнулся, когда пальцы скользнули ниже. — Я иногда жалею, что шрамов не осталось.
Ладонь Гинтоки легла ему на грудь, ровно туда, где все быстрее билось сердце.
— Почему?
Такасуги пожал плечами:
— Они были напоминанием о плохом, хорошем и прочих глупостях.
— Например, как ты чуть не выбил себе передние зубы? — свободной рукой Гинтоки тронул его за подбородок, где когда-то красовался маленький шрам от падения лицом на камни. Такой тонкий, что и не заметишь, если не знать, где он. Гинтоки, конечно же, знал. Он смотрел Такасуги в глаза с таким видом, словно пытался не то прочесть мысли, не то разгадать сложную задачку.
— Например, о том, как у тебя руки тряслись, пока ты меня зашивал.
Гинтоки поморщился.
— Тебе правда так ценно это конкретное воспоминание?
Не видя смысла скрывать, Такасуги просто кивнул. Он не надеялся, что сможет облечь в слова все, что для него значила эта конкретная метка, связавшая их кровью и болью. Сколько раз он потом потирал грудь, хранящую след фантомного прикосновения иглы и чужих пальцев? Однако Гинтоки, кажется, понял. Потому что внезапно решительно тряхнул головой и поднялся с таким рвением, что чуть не свалился обратно.
— Эй, ты куда собрался?
— Лежи и не двигайся, — был ответ. — Сейчас мы все исправим.
— Ты, что ли, за иглой пошел, ненормальный?
На самом деле, Такасуги бы принял от него даже иглу.
— Размечтался. Буду я потом стирать простыни от крови.
Вернулся торжествующий Гинтоки совсем не с иглой.
— Что это? — Такасуги приподнялся на локте, будто и без того не видел, что зажато в его руке.
— Маркер! — сияя улыбкой, объявил Гинтоки. — Зеленый.
Из всех вопросов, так и просящихся на язык, Такасуги смог озвучить лишь один.
— Почему зеленый?
— А я другого не нашел.
— Логично.
Ничего логичного в том, что они делали, не было.
Однако Такасуги обнаружил себя под Гинтоки, который старательно воспроизводил карту шрамов на его коже. Удивительно, но он помнил их все. От той отметины на подбородке и шрама на груди до рубца на пятке от ракушки и крошечного шрама от расчесанного и воспалившегося комариного укуса на ягодице. А также всех прочих: на животе, спине, боках, конечностях.
Зеленые линии одна за другой ложились на кожу. И с каждой новой Такасуги все больше чувствовал себя… собой. Не то чтобы раньше он был кем-то другим. Но собственное тело, возродившееся из космической пыли и всего за неделю доросшее до исходного возраста, все равно ощущалось странно. Как неразношенные ботинки, которые жмут в самых неожиданных местах. Теперь ничего не жало. Кроме Гинтоки, который опирался на него, улыбаясь как ненормальный. Такасуги вторил этой улыбке и смеялся, подставляясь под каждое прикосновение.
— Не помню, чтобы у меня было так много шрамов.
— Вот видишь, у тебя и с памятью проблемы, — разошедшийся Гинтоки мазнул ему по носу.
Возмутившись такому самоуправству, Такасуги выхватил маркер и ответил любезностью на любезность. Он успел провести одну, две, три линии на лице Гинтоки до того, как тот сумел вырваться. Через минуту они уже катались по полу, словно в детстве, смеясь и стараясь взять верх друг над другом. Как и тогда — без особого успеха, силы были равны. Маркер переходил из рук в руки, зеленых отметин становилось все больше. Гинтоки извивался ужом, пытаясь разбить хватку у себя на запястьях, которые Такасуги завел ему за голову одной рукой. Левой он держал фломастер.
— Готов сдаться?
— Никогда!
Такасуги ухмыльнулся и закрасил зеленым кончик носа. После чего тут же поцеловал. На этот раз — в губы, заранее прерывая поток ругательств. Алкоголь давно выветрился, но Такасуги все равно был опьянен.
***
О том, что маркер несмываемый, они узнали лишь утром. Когда ни мыло, ни пенка для умывания Кагуры не помогли убрать последствия ночных развлечений. Поэтому к завтраку оба вышли зеленые и с гордо поднятыми головами. Самурай никогда не опускает нос — говаривал Зура. Такасуги очень надеялся, что их друг не заявится к ним в ближайшую неделю, или сколько там потребуется, чтобы оттереть все это. Иначе он им с Гинтоки будет припоминать это до самой старости.
— А все из-за тебя!
Гинтоки, зелень на лице которого удивительно гармонировала с белой шевелюрой, хмыкнул:
— Нет, из-за тебя.
Кагура и Шинпачи встретили их появление раскрытыми ртами.
— Ни на вечер одних оставить нельзя, — вздохнула Кагура. — Шинпачи, вставай. Нам нужна жидкость для снятия лака, много жидкости для снятия лака.
Тот без особого энтузиазма поплелся за ней, очевидно, покупать тот самый растворитель.
— Не переживай, — преувеличенно серьезно пообещал Гинтоки, когда они с Такасуги остались один на один. — Мы всегда сможешь нарисовать все заново.
Зеленые полосы на его лбу выглядели как три дополнительных улыбки.